Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

группы не заметно. Подчеркивают только фамилии Кисленка, бывшего жандарма, и Новицкой. Насколько основательно — не знаю.

27 марта

Вчера около нас, во 2-м Казачьем пер., произошло следующее событие: около 5 часов вечера, то есть совершенно засветло и на виду у прохожих, бежал какой-то человек и кричал: «спасите!» За ним гнались другие двое. Он сбежал вниз в ложбину. Тут двое его догнали и застрелили. Потом на виду у зрителей спокойно поднялись опять на гору и ушли. Они вооружены, а обыватель безоружен и вынужден смотреть, как среди белого дня людей безнаказанно пристреливают, как собак. Самое вероятное, что это свели свои счеты бандиты, хотя, может быть, и что-нибудь другое.

А в Рогожанском переулке, у окраины города, за кладбищем, так же безнаказанно вырезали целую семью евреев, в том числе детей 4–5 лет. Рассказывала мне женщина, как их несли, убитых, на носилках, и плакала: «все ж таки люде… Та ще мали дiти».

О таких вещах слышишь почти каждый день. Сегодня вошел какой-то новый полк. Может быть, более дисциплинированный и прекратит эти ужасы. У стоявших здесь большевистских команд до сих пор установились удивительные отношения с разбойниками. Идет еврей. Его встречают два солдата и требуют, чтобы он шел с ними в чрезвычайку. Он идет, но видит, что они зачем-то ведут его в противоположном направлении. Он отказывается идти. У него забирают часы и кошелек, но все-таки ведут туда же. Встречается какой-то военный пост. Он вбегает туда и говорит, что его арестовали без мандата и ограбили. Один из сопровождающих ушел. Другой входит за ним. Постовой говорит просто, как знакомому:

— Гришка, отдай сейчас!..

Тот отдает, и этим дело кончается. Благодушие постового простирается до того, что он дает провожатого, чтобы беднягу где-нибудь все-таки не пристрелили.

29 марта

Вчера прибежала жена Вас‹илия› Алексеевича Муромцева, главноуправляющего кочубеевских имений. Он с утра ушел и домой не возвращался. Это с ним никогда не бывало: в случае продолжительной отлучки всегда извещал. Жена боится, не случилось ли с ним что.

Муромцев — бывший петровец, человек очень порядочный. В 1905 году сумел хорошо уладить отношения к крестьянам. Губернатор Урусов вызывал его к себе и угрожал.

— Почему вы не вызываете войска?

— Да у нас все спокойно.

— Да, но это потому, что вы делаете непозволительные уступки. Другие помещики жалуются.

— Уступки сделаны с согласия владельца…

Вообще большинстве диканьских крестьян относятся к Муромцеву хорошо. Но есть часть молодежи, которая уже прославила диканьские отряды повстанцев как настоящих головорезов и разбойников. Это они большей частью составили полк анархистов, с черным знаменем и надписью: «Смерть жидам и буржуям». Когда этот полк послали на фронт — они все дезертировали. Явилось только 9 человек… Потом причиняли большевикам беспокойство, собирались идти на Полтаву. Пришлось задабривать и идти на уступки. В первые же дни по уходе петлюровцев диканьская банда расстреляла одного из администраторов диканьской экономии, Чуйка. Про Муромцева они, по слухам, говорили:

— Муромцева мы не расстреляем. Но взыщем контрибуцию…

Теперь это странное исчезновение… Жена очень встревожена. Дело должно выясниться сегодня же утром. Если на ночь не явился, значит, что-то случилось.

Оказалось, что не явился. В семье отчаяние. «Папу выбросили на свалку», — говорит сынишка. На свалке порой находят раздетые трупы. Дети знают об этом. У нас живет Феоктистов с дочерью. Они родственники Муромцева. Утром девушка Феоктистова сообщает мне, что Муромцев не явился. Я с тревогой отправляюсь в чрезвычайку. У меня есть постоянный пропуск. У двери председателя часовой. «Заседание». Но какая-то молодая евреечка (которая относится ко мне очень предупредительно) входит в кабинет, и меня тотчас принимают. В кабинете трое. Двух я не знаю. Я сообщаю, зачем пришел. Муромцев оказывается у них. Почему же его нашли нужным арестовать опять? Я рассказываю, что знаю о Муромцеве.

Барсуков (председатель) говорит, что он не знает еще, в чем дело, но арест произведен по заявлению одного «товарища, занимающего видный пост среди советской власти». Дело будет скоро двинуто, и следователь пригласит меня для показаний. Я говорю еще об арестованном крестьянине Сюмаке (Песчанской волости хуторов Житниковки), который арестован за то, что был волостным головой во времена гетмана. Это старик лет 70-ти. Он уклонялся, но его заставили принять должность, которую он отправлял недели три, а потом отказался. Меньшинство местного «совета» против него, и его арестовали по случайному решению этого меньшинства. Теперь и большинство «совета», и крестьяне стоят за его освобождение. Хуторяне (это, собственно, деревенька) составили постановление, но советские не дали ходу. «Що ж вы нас обвинувачуете!» Приговор разорвали. По-видимому, старик пользуется уважением. Большое село Песчанка и еще два составили приговоры в его пользу и прислали в чрезвычайку. У меня были сегодня два грузных мужика, уполномоченные от общества. Они пришли за копией обвинительного акта и говорят, что 14 поселений волости заинтересованы и будут обсуждать дело на сходах. Я говорю и об этом деле, но об этом нужно переговорить с председателем юридического отдела.

Один из заседающих над картой спрашивает у меня — имею ли я полномочия на ходатайства и посещения тюрем? Это тов‹арищ› председателя всех чрезвычаек на Украине. Я отвечаю, что особых полномочий не имею и что моя роль — ходатая вызвана традицией. Мне пришлось не раз при прежней власти заступаться за население в печати, организовывать защиту, и ко мне идут по старой памяти и по слухам. Прежде приходилось направлять ходатайства в одну сторону. Теперь — в другую. Вот и все. Впрочем, я вспоминаю. У меня есть карточка Раковского, на которой написано, чтобы мне «оказывали содействие». Я ею до сих пор не пользовался. Подаю.

Оказывается, что его вопрос вызван желанием осведомить Раковского… Между тем в комнату то и дело врываются со спешными делами. Мне очень соблазнительно поговорить с «товарищем председателя» всех чрезвычаек, но я вижу, что теперь не время. Наш разговор происходит под некоторым давлением спешности. Кроме того, я сегодня задыхаюсь, и в такие минуты не вполне владею собой. Приходится прекратить. Когда я говорю, что теперь мое заступничество пришлось повернуть в другую сторону и что Ч‹резвычайную› К‹омиссию› могу сравнить только с прежними жандармскими управлениями, если бы им было предоставлено право казни, то он возражает:

— Товарищ Короленко. Но ведь это на благо народа!..

И пытливо смотрит на меня.

Соблазн велик. Но в это время опять врываются по очень спешному делу. Поэтому после некоторой паузы я говорю только:

— Очень желал бы, чтобы даже это могло обратиться в пользу народа, хотя… — Им