Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

августа В. Короленко узнал, что зять его выслан за пределы Украины. На следующий день он вместе с дочерью Натальей выехал в Киев, чтобы хлопотать об освобождении Ляховича. Хлопоты оказались безрезультатными, и Ляхович был отправлен в концентрационный лагерь в Бялу (недалеко от Брест-Литовска), откуда возвратился только 25 ноября, после революции в Германии.

59 Датировка следующей записи в дневнике ошибочна. В соответствии с местом ее в «Дневниках» и содержанием она произведена после 6 августа.

60 Указанной статьи В. Короленко не обнаружено.

61 И. А. Кистяковский (1889–1921) — приват-доцент Московского университета, присяжный поверенный. Некоторое время был министром внутренних дел при гетмане П. Скоропадском.

1919 год

14 января

Пришла молодая девушка с запиской.

— Откуда это?

— Из Grand HТtel'я, где штаб.

Развертываю и читаю.

«Многоуважаемая Прасковья Семеновна и Владимир Галактионович!

Умоляю Вас спасти меня от расстрела. Поспешите. Дни жизни моей сочтены, у меня непристроенные дети. Арестовали меня за то, что гайдамаки приняли крики отчаяния, крики наболевшей души на селянском съезде, приняли за агитацию. Устройте, чтобы допросили на суде меня и моих свидетелей. На меня наклеветали мои враги, кроме всего еще и то, что будто бы я — Вера Чеберячка1. Если нельзя будет меня совсем освободить, то хоть пускай, не лишая меня жизни, посадят в тюрьму. Со мной сидит студент и крестьянин, говорят, что нас без допроса и суда при нашем присутствии расстреляют, обвиняя в большевизме. Прошу поспешить. Искр‹енне› ув‹ажающая› Вас А. Чижевская.

Если не захотите спасти меня, то устройте, чтобы кто-нибудь поспешил прийти ко мне, чтобы перед смертью распорядиться своими детьми бедными круглыми сиротами и имуществом, а то у меня все разбросано и расстроено, и чужие люди богачи могут получить мое имущество. Я ужасно расстроена. Искр‹енне› ув‹ажающая› Вас А. Чиж‹евская›.

Если меня расстреляют, то прошу П‹олтавский› п‹олитический› Красный Крест моим детям оказывать помощь».

На оборотной стороне измятого листка малоразборчивый адрес: М. Садовая, дом д-ра Будаговского, писателю Короленко, — и потом затертые слова: Его… родному г-ну Короленко.

Я не сразу разобрал, в чем дело. Девушка — служащая в номерах. Принесла по просьбе г-жи Чижевской. Я вспомнил. Как-то в прошлом году во время первого периода полт‹авского› большевизма ко мне явилась женщина уже не молодая, привела дочь почти взрослую и принесла ворох бумаг.

— Что угодно?

Оказалось, все ее обижают, и она принесла бумаги, из которых видно, как ее обижает консистория. Я должен разобрать бумаги и написать об этом в газетах. Было что-то странное, озлобленное в ее тоне. Мне показалось, точно у нее мания преследования и, пожалуй, сутяжничества. Я сказал, что я не адвокат, в делах ее разбираться не имею возможности. У нее наверное есть родственники и друзья среди духовенства, и за советом ей лучше обратиться к ним. Оказалось, что и родственники все против нее. Ей и нужно, чтобы я выступил печатно на ее защиту. Когда я отказался, она сказала с тупым озлоблением:

— Так я пойду к большевикам.

— Это ваше дело.

Потом я слышал, что она обратилась в большевистский «совет», который предоставил ей какую-то должность по части сношения с солдатками, получающими пайки. Тут она и принимала участие в митингах и съездах и говорила, наверное, много лишнего.

Когда большевики ушли и вступили немцы с гетманцами, она скрывалась, живя где-то под Полтавой, и раз под вечер явилась ко мне не помню с каким предложением. Дело было под вечер. Она боялась возвращаться к себе и попросила приюта на ночь. Мне это было неприятно, тем более что я далеко не был уверен в ней и в ее намерениях, а в это время мне пришлось написать кое-что неприятное какой-то странной шайке, орудовавшей под прикрытием украинцев в Виленском училище, которой было бы приятно найти случай для явки ко мне с обыском и арестом. Тем не менее отказать было невозможно: идти одной женщине за город темным вечером было трудно. Мы напоили ее чаем и согласились ее оставить. Но тут Прасковья Сем‹еновна› придумала, где ей переночевать, и увела ее с собой.

После, когда все успокоилось, она опять приходила со странным требованием, чтобы я и К. Ив. Ляхович стали опекунами ее дочери. Мы отказались. Раза два или три я видел ее мельком, когда она приходила к Праск‹овье› Семеновне, кажется, как к члену комитета политического Красного Креста. Затем на время я потерял ее из виду.

И вот — записка. Сначала все это показалось какой-то странной фантазией. Но затем при расспросах девушки, принесшей записку, — та повторила, что все это верно: в Grand HТtel'e держат арестованных петлюровской контрразведкой, в одном из NoNo гостиницы собирается суд и порой — расстреливают. Девушка с искренним сожалением говорила о том, что Чижевскую, студента и крестьянина тоже, вероятно, расстреляют.

Я в это время был нездоров: моя одышка усилилась, ходить мне было трудно, настроение было пригнетенное, и я не мог как-то дать себе ясного отчета в этой мрачной фантасмагории. Мне казалось, что это опять какая-то мания преследования, и не верилось, чтобы женщине, хотя и сумасбродной, грозил действительный расстрел. Но вот под вечер меня спросил какой-то солдат, или, вернее, петлюровский сечевик, и опять передал письмо Чижевской. Оно было почти тождественно по содержанию. Я стал расспрашивать, и сечевик печально и серьезно подтвердил все: Grand HТtel весь занят контрразведкой. Арестуют, приводят в отдельные номера, наскоро судят и увозят для расстрела, а иногда расстреливают тут же, в отдельном номере.

Когда я немного разговорился с ним, он сказал, что служит в конной дивизии Балбачана. «Шел биться за правду и за Украину», но когда его прикомандировали к штабу и контрразведке, он увидел такие дела, что пришел прямо в ужас. При этом лицо молодого человека передернулось судорогой, голос задрожал и на глазах показались слезы. Чижевскую действительно, по-видимому, расстреляют. Сидит еще московский студент Машенжинов. Его тоже расстреляют, как и крестьянина.

— За что же крестьянина?

— Они ненавидят крестьян за то, что они большевики.

Он не возразил ни слова, когда я спросил и записал его фамилию, и только когда я сказал, что от меня его начальство не узнает, конечно, что он приходил с запиской, он сказал с тронувшей меня серьезностью:

— Да. Если бы узнали, меня могли бы расстрелять… Это было уже серьезно. Мы решили принять свои меры. Прасковья Семеновна еще с кем-то из Красного Креста отправилась в Grand HТtel, видела там начальника Римского-Корсакова, говорила с ним и получила обещание, что Чижевскую