Королевы второго плана - Сергей Владимирович Капков

Потом и Коля умер. Люська осталась одна с тремя трупами в комнате, она питалась дохлыми мухами… Наша дворничиха помогла отправить ее в приют; там Люсю сразу накормили, и она тут же умерла. Желудок не выдержал. Страшное время! Кругом валялись трупы, десятки тел плыли по Неве: и немцы, и русские, и мы тут же купались…

Мы выжили только благодаря маме. Умирали те, кто сразу делил хлеб на порции и съедал – каждый за себя. А мама на все пайки покупала один целый кусок и только потом равномерно делила его на маленькие кусочки, выдавая по необходимости, постепенно. За хлебом обычно ходила я, и каждый раз что-то случалось. Однажды вышла из дома, а рядом упала женщина. Иду обратно – у нее уже вырезано всё мясо.

Я помню блокадный дух – запах смерти. От него нельзя было избавиться, зажав нос: он просачивался под кожу… У нас за стенкой жила старенькая учительница Серафима Антоновна с сыном Борисом. Он работал железнодорожником, их на фронт не брали. Мать с сыном истощали и слегли уже зимой 1941-го. Жена Бориса сказала нам, что они переезжают, дверь забили. Через несколько дней наша мама услышала глухой стук в стену. Оторвали доски, вошли… И Борис, и Серафима Антоновна оказались в квартире. Они лежали в оледеневших испражнениях, но оба были еще живы! Старуха рассказала, что невестка украла у них карточки и сбежала. Мама принесла им супу – так мы называли дуранду, коричневые засохшие куски жмыха, которые замачивали в соленой воде. Но они тоже умерли. Серафима Антоновна успела переписать на нас завещание, но мама искренне удивилась: «Зачем? Мы и сами скоро умрем».

До сих пор не могу забыть жуткие плотоядные взгляды, которые ловила на себе. Всегда была крепенькой, румяной, в детстве меня звали Помидорчик.

Во многом нас спасло еще и то, что жили мы недалеко от Невского пятачка, который занимали наши войска. Военные, уходя в увольнительные, делились пайками, угощали. Бывало, что и угол у нас снимали.

Годы спустя я играла в спектакле «Жила-была девочка» о блокадном Ленинграде. Все персонажи там такие добренькие, румяные – не блокадники, а обитатели райских кущ. Как же я ругалась с режиссером! О войне надо говорить правду, лишь в этом случае она больше не повторится.

Наш отец работал шофером, водил грузовики, был, в сущности, хорошим мужиком, толковым. Одна беда – был бабником. Мама долго терпела его измены, но однажды не выдержала я и потребовала у мамы отца выгнать. С тех пор ее сердце висело на ниточке: она папу любила и страдала от одиночества.

Мама была образованной женщиной, работала секретарем-машинисткой, много читала, водила нас по театрам, отдала учиться музыке, впоследствии бывала на всех моих спектаклях. В отличие от отца, который ни разу не видел меня на сцене. Я его так и не простила. Он ушел с прежней работы; квартира была ведомственной, и нас тут же выставили. Мы мыкались по родственникам, а чиновники в исполкоме постоянно отказывали маме: много вас таких ходит. Они попадались на взятках, на их места назначали новых, а блокадники оставались без жилья.

Мама получила жилплощадь лишь через пятнадцать лет – комнату в коммуналке. Такая жизнь нас с сестрой измучила. Надя завербовалась в Монголию, где работала музыкантом, а я отправилась в Москву.

Учеба

Я училась в музыкальном училище по классу скрипки у знаменитого педагога Магды Владимировны Ландау, она была ученицей профессора Леопольда Ауэра. Я, между прочим, подавала большие надежды. Моя педагог говорила: «У тебя превосходный звук, занимайся, больше работай!» А я была безумно ленивой, ничего не делала. Уж она меня и смычком била, и нотами лупила, но ничего не могла со мной поделать. Я постоянно придумывала всякие уважительные причины, почему не выполнила домашнее задание. Короче говоря, так это всё и тянулось бы дальше, но однажды я шла по Невскому и увидела объявление о наборе в Московскую Школу-студию МХАТ. Заинтересовалась, пришла. На предварительном прослушивании меня попросили что-нибудь почитать. Я прочла монолог Липочки. Мне говорят: «Знаешь что, меняй репертуар. Никакой Липочки тебе не надо, возьми Чехова». Я пришла домой и выучила рассказ Чехова «Последняя могиканша».

Актрисой я себя чувствовала уже лет с четырех-пяти. Постоянно всех смешила, и даже помню, во время блокады – я в классе третьем была – сидели мы в подвале школы, была страшная бомбежка, всё рушилось, гремело, выло, и вдруг совсем маленькие детишки стали от страха плакать. Не знаю, как я сообразила, но взяла и намазала сажей под носом нечто вроде маленьких усиков, причесалась под Гитлера и стала его изображать. Спела частушку: «Бомбы сыплют, как горох, чтобы Гитлер скоро сдох…» Как клоун. Все стали хохотать и забыли про эти взрывы, из-за которых школа могла рухнуть прямо на нас.

На прослушивании в Школе-студии МХАТ мне было очень страшно, потому что вокруг меня ходило безумное количество очаровательных девушек, в чудесных платьях, с волшебными прическами… Я на их фоне, конечно, выглядела как гадкий утенок, в платье с заплаткой. Бедной была, и еще от этого чувствовала себя крайне неловко. Короче говоря, болталась-болталась, а потом увидела, что все начали подслушивать, как проходит экзамен, хотя председатель приемной комиссии Скрябин это делать запретил. И как так получилось, что я оказалась у самых дверей? Увлеклась. Поднимаю глаза, а передо мной стоит сам Скрябин. И больше никого вокруг. «Вы что здесь делаете?» – «Я подслушиваю…» Боже мой! Как он закричит: «Вон отсюда! Вон! Чтобы вас здесь не было! Нам не нужны такие студенты!» Помню, такой был ужас, такое горе! Дома мама, посмотрев на меня, решила, что я провалилась, но только утром я всё ей рассказала. «Да ты что, так просто отказалась от всего? Немедленно возвращайся туда! Немедленно! Вот когда ты завалишься, тогда можешь плакать…»

Превозмогая дикий страх, я оказалась-таки перед комиссией. За столом сидели народные артисты, среди которых я сразу узнала Сергея Капитоновича Блинникова. Жара была утомительная, они все так устали! Смотрю, Скрябин что-то нашептывает рядом сидящим – явно на меня жалуется. «Что вы будете читать?» – «Ворону и Лисицу», – дрожащим голосом сказала я и услышала тяжкий вздох всей комиссии. Они, наверное, так от этой басни устали, что слышать больше не могли. Но это меня и спасло. Я вдруг рассердилась, разозлилась: «Сидите тут, на всё вам наплевать! Вы уже все артисты, на сцене играете, в кино снимаетесь, а я!..» Вот примерно с такими мыслями я и грянула: