НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 14 - Генрих Альтов

Это было эффектное зрелище.

Много десятилетий назад римские архитекторы по воле императора приступили к возведению грандиозного ансамбля, состоящего из храмов Юпитера, Венеры и Бахуса, помещений для жрецов, крепостных сооружений, казарм для гарнизона, жилых домов для администрации, всевозможных подсобных построек, вплоть до просторных конюшен. В истории строительства, растянувшегося на несколько поколений, было немало торжественных минут. Старцы Гелиополиса сохранили память о церемонии закладки фундамента, на которой присутствовал Сципион Африканский, полководец, знаменитый внук знаменитого деда, положивший конец существованию финикийской державы. В памяти местных жителей осталось освящение жрецами постамента, призванного стать опорой для храма Юпитера и сложенного из плит исполинского размера.[3] Но все эти события, по словам тех, кто мог сравнивать, уступали торжеству установки колонн — этих гранитных громад высотой в 40 локтей[4] и диаметром почти в четыре с половиной. 54 такие колонны должны были составить величие и красоту храма. Доставить каждую из них за сотни километров и водрузить на отведенное ей место было подвигом.

Колонны собирались из трех частей, и метод их установки ничуть не отличался от того, какой применяли в Вавилоне тысячу лет назад и в Египте — две тысячи лет назад: делали насыпь, втаскивали обвитую канатами колонну, подгоняли к месту, ставили на попа. Если нужен был следующий ряд, насыпали холм, втаскивали колонну…

И вот теперь на одной площадке почти одновременно вели монтаж люди и огненная машина. Тысяча рабов, подгоняемых надсмотрщиками, в едином порыве напрягали мускулы. Здесь нельзя было использовать ни буйволов, ни лошадей, ибо животные могли прийти в возбуждение, понести, погубить все дело.

Локоть за локтем ползла красавица колонна к месту, где ей предстояло стоять тысячелетиями. Потом наступали ответственные часы подъема, которые растягивались на сутки. Люди падали от изнеможения или под ударами бича, давили друг друга или сгорали под солнечными лучами.

Свою первую колонну огненная машина с помощью высотной башни и системы блоков поставила на место за неделю, вторую — за три дня. Третью Гелиобал не без самодовольства пообещал поставить за день. Он и его команда начинали приобретать сноровку в управлении двигателем.

Чем больше инженер общался с финикийцем, тем большим проникался к нему уважением. Выросший в крестьянской семье и не получивший никакого образования, Гелиобал тем не менее был весьма интересным собеседником. Ясный и глубокий природный ум позволял ему быстро схватывать суть вещей, а во всем, что касается техники, он обладал к тому же интуитивным даром находить неожиданные решения. Изобретательство было его стихией, едва ли не каждый день он придумывал какие-то новшества, без устали совершенствовал различные узлы своего механического создания либо вдруг поражал воображение инженера какой-нибудь фантастической и заманчивой идеей вроде предложения приспособить к своему двигателю крылья и повторить полет легендарного Икара. «Ты слишком тяжел», — отшутился инженер, но потом не раз возвращался мыслью к этому дерзкому замыслу.

В молодости Гелиобал, по его словам, отдал дань национальному призванию финикийцев, проплавав несколько лет матросом на купеческом судне. Ему удалось побывать в соседних странах, увиденное и услышанное в годы странствий во многом возместило недостаток систематических знаний. Не чужд он был истории, политике, искусству. Как-то раз после трудного дня, когда они отпустили своих помощников и условились о задании на завтра, изобретатель с горечью спросил, зачем римлянам понадобилось ставить храмы там, где находился древний храм Ваала. Разве недостает места вокруг? И не кажется ли инженеру, что в их интересах было бы создавать подобные сооружения на своей земле, а не за морями-горами, где их надо защищать от варваров и от песков пустыни?

Последнее замечание показалось инженеру дерзким, он чувствовал, что следует осадить финикийца, но не решился, сам себя ругая за мягкотелость. И постарался вложить все свое раздражение в ответ: потому что великий Рим не знает границ, и там, где он стал своим победоносным сапогом, будет стоять вечно; потому что римляне не только оказались более отважны и искусны в бою, чем финикийцы, но и превзошли их своей культурой; потому, что истинные боги утверждают себя, свергая богов ложных.

— И все же, — упрямо заметил Гелиобал, — разве непременно надо было разрушать храм Ваала, чтобы возвести храм Юпитера?

Инженер смолчал. Позднее он попытался разобраться во всем этом. Замысел проглядывал ясно: закрепить военную победу, раздавить финикиян духовно, создать очаг распространения культа римских богов для всех расположенных вокруг колоний вечного города. Со временем эти политические цели могли тускнеть, но приобретали силу соображения экономические: стройка висела на балансе казны, и чем больше средств она поглощала, тем труднее было от нее отказаться. Видимо, немало значило и тщеславие императоров, их желание прославить себя и Рим, создав чудо из чудес как раз в этом районе, где чуть ли не каждая древняя цивилизация оставила свои величественные памятники.

Впрочем, времени на подобные досужие размышления у инженера оставалось не так-то много. Помимо привычных хлопот на стройке, ему приходилось тратить много физических и душевных сил на огненную машину, которую он привык считать своим детищем. Чуть ли не каждый день с ней или вокруг нее случалось нечто такое, что требовало немедленного внимания. Иногда возникали банальные технические проблемы, для решения которых опыт и специальные знания инженера были гораздо предпочтительней изобретательного и оригинального ума Гелиобала. Но чаще всего заботы порождались настроением лагеря, и сладить с ними мог только инженер с его административной властью и политической изворотливостью.

Уже слухи о существовании огненной машины произвели сенсацию в многочисленном и пестром населении Гелиополиса. Первое же ее появление и особенно запуск двигателя породили смятение, какое могла бы вызвать разве что весть о нашествии свирепых кочевых племен. Постепенно первый шок миновал, но многие так и не смогли оправиться от страха, усмотрев в двигателе воплощение черных разрушительных сил. Другие испытывали по отношению к нему благоговейный ужас или безграничное почтение. Однако по мере того как машина принимала все более деятельное участие в строительных делах и становилась видна ее очевидная польза, число ее поклонников росло, восхищение и благодарность вытесняли все прочие чувства. С особой любовью относились к ней огнепоклонники, рассматривая двигатель как одну из метаморфоз огня, еще одно свидетельство могущества этого благородного божества.