Бастард Александра. Том 2 - Дмитрий Анатолиевич Емельянов

Всё это я мог бы увидеть, если бы вдруг превратился в птицу, но без крыльев у меня оставалась лишь возможность отчаянно махать булавой и верить, что всё идёт так, как задумано.

Подождав, пока ко мне и Зенону пробьётся подкрепление, я вновь бросаю Аттилу вперёд. Сил осталось немного, и надо потратить их с максимальной отдачей. Стоять на месте нельзя, поскольку таранный удар тетрархии катафрактов задаёт тон всему моему флангу. Таран идёт вперёд — и все остальные давят; таран останавливается — и весь фланг буксует.

Взятый в самом начале темп оказался слишком высок для меня, но это я чувствую только сейчас. Булава поднимается вверх всё труднее, а дыхание становится всё чаще и тяжелее. Частота моих ударов редеет с каждой минутой, а сердце в груди, наоборот, бухает всё сильнее и чаще.

Рыча и скаля зубы, я заставляю себя отвлечься от мыслей о парализующей усталости.

«Ну что, не просто быть героем⁈ — подначиваю самого себя. — А ты думал как! Не будь девчонкой, не сдавайся! Вспомни, у Жанны д'Арк секира была любимым оружием, и ничего, она не плакала и не скулила как ты!»

Злость помогает отвлечься, и я с новой силой кидаюсь в бой. Хрясь! Мой удар проломил чей-то череп, а щит принял атаку меча с другой стороны. Вражеский меч настырно бьёт снова и снова, норовя обойти щит, но Аттила, словно понимая логику боя, крутанулся как бес и подставил врага под удар моей правой руки.

Вновь взлетела булава и — хрясь! — впечатываясь в щит, снесла врага с лошади!

Сражение на моём фланге топчется на месте, но я знаю, что время работает на нас. Пока мы вяжем боем лучшую конницу Антигона, его центр и левый фланг отступают под натиском превосходящих сил. Уже вступили в бой аргираспиды и буквально разорвали середину вражеской фаланги, а Эвмен со слонами и тяжёлой конницей из агем сатрапов обратил в бегство кавалерию Пифона.

Я вижу самого Антигона и его сына, но прорваться к ним у меня уже нет сил. Я всё ещё на острие атаки, но почти не двигаюсь вперёд, а тетрархия катафрактов, сжавшись вокруг меня в плотный треугольник, рубится со всей антигоновской агемой.

К счастью, наш противник тоже не из железа. То, что творится у них на другом фланге и в центре, давит на психику, надрываясь в сознании оскаленным, кричащим ртом.

— Обходят! Обходят, гады!

Их полководец тоже понимает, что продолжение боя грозит ему полным окружением. Антигон видит, что битва уже проиграна, и сколько бы он ни рубился здесь, на своём фланге, центр и противоположное крыло уже не спасти.

Ещё несколько мгновений яростной сечи — и я слышу протяжный вой трубы. Это Антигон трубит отступление: он ещё хочет спасти своё войско, отойти и перегруппироваться.

На это я лишь рычу про себя:

«Ну нет! Я с тобой тут бесконечно возиться не собираюсь!»

Мне уже видно, что разорванная в центре фаланга противника отступает, а конница Пифона попросту бежит, оголяя тыл всего войска. Это победа, и сейчас, во что бы то ни стало, надо развить этот успех и не дать Антигону организованно отойти и закрепиться в лагере.

Взмахиваю булавой и ору во всё горло:

— За мной! Ураааа!

Аттила бросается вперед, как настоящий демон войны, и мой бронированный клин впивается в отступающего врага, обращая его в паническое бегство.

Глава 14

Сатрапия Персида, область Габиена, 17–18 марта 316 года до н. э.

По краям большого шатра, несмотря на открытый полог, прячется сумрак, и только в центре, где горят свечи в четырёх бронзовых подсвечниках, достаточно света, чтобы осветить лица собравшихся здесь людей. Сейчас в моём шатре собраны все полководцы и сатрапы как моего, так и ещё недавно вражеского войска.

Да, вчера Антигон был полностью разгромлен! И пусть ему, Деметрию и ещё немногим его приспешникам удалось уйти с несколькими сотнями самой преданной кавалерии, всё равно это был полный и безусловный разгром. Фаланга противника была окружена и после предложения о сдаче, не особо раздумывая, перешла на мою сторону. Большая часть мидийской и прочей конницы тоже сдалась на милость победителя вместе с оставшимися в живых слонами.

Преследовать бегущего Антигона и остатки его войск я отправил Феспия со свежими частями персидской конницы. Своих стрелков в преследование я не пустил, полагая, что самые преданные воины в это неспокойное время будут более полезны в лагере. Кто-то должен охранять юного царя, то бишь меня. Мало ли что придет в голову всем этим людям, что теперь окружают меня. С виду они все вдруг стали милые и пушистые, а что там внутри — один бог знает! Я ни на миг не забываю про участь царя Филиппа, убитого приближённым телохранителем, смерть «своего отца» и будущее убийство Селевка человеком, клявшимся ему в преданности и почитании.

Тем же вечером я устроил смотр всем перешедшим на мою сторону войскам, и все эти сдавшиеся синтагмы, илы и тетрархии принесли мне клятву верности. Та лёгкость, с которой люди, ещё вчера яростно сражавшиеся против меня, выразили готовность теперь убивать по моему приказу, породила у меня тревожные мысли.

«Как мне быть с этими „псами войны“, которым всё равно, за кого воевать? — спрашивал я себя, идя вдоль строя сдавшихся воинов. — Завтра, не дай бог, оступлюсь я, и они вновь переметнутся к моим врагам!»

Мысль об этом грызла мой мозг, рисуя грядущие неприятности, но в отсутствие понимания, как это можно исправить, приходилось мириться и принимать сей факт как неизбежность.

«Это войско вроде бы огромно, — вздохнул я в тот момент, — но оно как капитал на фондовом рынке: вроде бы есть, но в один миг может исчезнуть, как и не было никогда!»

Так я шёл вдоль строя и капризно ворчал, хотя знал, что на тот момент всё это было незначительной мелочью, а главное заключалось в том, что я победил на поле боя и вся эта огромная армия признала меня царём. Впервые имя Геракла прозвучало на весь мир и не просто как имя незаконного сына Великого Александра, а как имя царя и повелителя, как минимум, всей восточной части Великого царства.

Сегодня с утра я собрал своих новых и старых полководцев как раз по этому поводу. Мне нужно услышать мнение всех этих в одночасье ставших важными для меня людей о том, что делать дальше. Преследовать ли Антигона и идти на запад, подчиняя оставшиеся сатрапии своей