Сабля, птица и девица - Алексей Вячеславович Зубков

Крестьянский сын взяться взялся, а что королю насоветовать, того ему и во сне не снилось. Вышел он из города и задумался крепко. Попалась ему навстречу старушка: «Скажи мне думу свою крепкую; я человек старый, все знаю». Он ей и говорит: «Вот, бабушка, взялся я королю сказать, от чего бы королева плод понесла, да сам не знаю». Старушка отвечает «Поди к королю и скажи, чтоб связали три невода шелковые. В море под окошком есть щука златокрылая, против самого дворца завсегда гуляет. Когда поймают ее, да изготовят, а королева покушает, тогда и понесет она детище».

Крестьянский сын поехал ловить на море. Закинул три невода шелковые — щука вскочила и порвала все три невода. В другой раз кинул — тоже порвала. Крестьянский сын снял с себя пояс и с шеи шелковый платочек, завязал эти невода, закинул в третий раз — и поймал щуку златокрылую;

Король приказал эту щуку вымыть, вычистить, изжарить и подать королеве. Повара щуку чистили да мыли, помои за окошко лили. Пришла корова, помои выпила. Как скоро повара щуку изжарили, прибежала девка-чернавка, положила ее на блюдо, понесла к королеве, да дорогой оторвала крылышко и попробовала. Все три понесли в один день, в один час: корова, девка-чернавка и королева.

Через несколько времени приходит со скотного двора скотница, докладывает королю, что корова родила человека. Король не успел услышать, как бегут сказать ему, что девка-чернавка родила мальчика точь-в-точь как коровий сын, а вслед за тем приходят докладывать, что и королева родила сына точь-в-точь как коровий — голос в голос и волос в волос.

Росли мальчишки не по дням, а по часам. Один назвался Иван-царевич, другой Иван девкин сын, третий Буря-богатырь Иван коровий сын. Заслышали в себе силу могучую, богатырскую, приходят к отцу-королю и просятся в мир погулять, людей посмотреть и себя показать.

Бросили они жребий, кто промежду троих будет старшим. Выпадало все быть старшему Буре-богатырю, да другим Иванам это не нравилось. Попрощались они с Бурей-Богатырем и пошли в змеиные края, где выезжают из моря черного три змея шести-, девяти- и двенадцатиглавые.

Вернулся Буря-богатырь к королю, да король осерчал и его обратно к братьям отправил. Догнал он братьев близ моря черного у калинового моста через реку Смородину. У того моста столб стоит, на столбе написано, что тут выезжают три змея.

В первую ночь взялся сторожить Иван-царевич, да уснул. Вышел из моря змей шестиглавый; свистнул-гаркнул молодецким посвистом, богатырским покриком: «Сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, только земля дрожит, из-под ног ископыть по сенной копне летит, из ушей и ноздрей дым валит. Змей сел на него и поехал на калиновый мост. Встречает его на мосту Буря-богатырь коровий сын, да говорит, давай биться. Змей отвечает, а давай. Срубил Буря-богатырь ему все головы, тело на куски порубил, а коня Ивану-царевичу отдал.

Другую ночь взялся сторожить Иван-девкин сын, да уснул. Выехал девятиголовый змей. Буря-богатырь ему головы поотрубал, коня Ивану-девкину сыну отдал. Третью ночь взялся сам Буря-богатырь сторожить, и выехал двенадцатиголовый змей. Буря и этому головы поотрубал, а коня себе оставил.

— Похоже, тот самый воин и тот самый конь, — ответила Колетт, — Жизнь такая штука. Другой раз истории веками из уст в уста передаются, а другой раз и при нашей жизни всякая невидаль случается.

— Историй-то много еще про Бурю-богатыря. Есть еще про Бабу-Ягу и трех ее дочерей. Да про Марью-королевну, — сказал Ласка.

— Погоди с историями, — сказал Вольф, — Что за конюшни такие, где больших коней разводят? Далеко отсюда?

— Вообще по Франции лошадей много где разводят, а пастбище, куда тот конь набегал, это пару дней пути к югу от Парижа, — ответил за сказительницу корчмарь, — Королевская племенная конюшня. Коней там хватит армию снарядить. Все как на подбор французской породы дестрие, не в плуг и не в телегу, а под седло и в бой.

— Если хочешь, могу туда проводить, — Колетт села на колени к Вольфу, — Но сначала надо промочить горло.

15. Глава. Всем коням конь

Утром Ласка проснулся в комнате наверху один. Вольф, похоже, провел ночь с Колетт. Спустился вниз за завтраком, подсел к Амелии. Та сидела за угловым столом, привалившись к стене. Грустная-грустная, немного простуженная и с соломой в волосах.

Прибежал подавальщик и поставил на стол большую сковородку с яичницей и доску с нарезанным толстыми ломтями белым хлебом.

Тут же и Вольф появился, откуда ни возьмись. Как на запах прибежал.

— На тебе как черти скалу пахали, — сказал Ласка, уж больно усталым выглядел друг.

— Сказал бы я, кто что на мне пахал, — ответил Вольф.

— Не говори.

— Меня на сеновал выгнали, — сказала Амелия и посмотрела на Ласку, — Лучше бы к тебе пошла.

Взгляд обещал много интересного, но Ласка не соблазнился.

— Я обещал родителям, что не буду ложиться с католичками, — ответил Ласка, немного перекусив.

— Может, я не совсем католичка, — надула губки Амелия.

— Как это?

— Может, я ведьма.

— Ведьма? — удивился Ласка.

— Да, ведьма, — гордо ответила Амелия, — Что теперь, сожжешь меня?

— Зачем? Я дома-то ведьм не жгу, а на чужбине тем более не буду.

— У вас тоже есть ведьмы?

— Есть, как им не быть, — Ласка пожал плечами, — Кто-то зубы заговаривает, кто-то порчу наводит.

— И что вы с ними делаете?

— Ничего особенного не делаем. Обычно они до старости доживают.

Про то, что в мире есть ведьмы, Ласка знал с детства из сказок на ночь. И во взрослом мире тоже открыто говорили про знахарок и травниц. Даже бабки-повитухи могли быть немного колдуньями. Насчет колдовства он слышал про сглаз, порчу, скисшее молоко и прочую бабью ерунду, от которой или откупиться можно, или батюшка отмолит. В целом впечатление складывалось, что ведьмы это не что-то особенное из потустороннего мира, а привычная часть русского общества. Маленькая и не очень значимая.

Аналогично и про чудищ. Лешие, водяные, домовые, русалки всякие. Мало ли чего сам не видел, про что люди говорят. Вятку или Устюг тоже из Москвы не видно, а они есть. В Дубровно он, встретив ведьм и чудищ, не впал в панику, как если бы встретил что-то категорически не вписывающееся в известную картину