Плюс один - Тони Джордан

Я рада, что у меня есть индусы, потому что скучаю по микробофобам. Они были такие милые в своем роде: отказывались от лицемерных рукопожатий и поцелуев при встрече, носили стильные перчатки и одежду с длинными рукавами. Дарья оказалась права: спускать воду в унитазе ногой совсем не сложно. Но в остальном они, конечно, ошибались. Как это никогда не ужинать в кафе и не читать книг из публичной библиотеки? К тому же с тех пор, как ко мне вернулись мои сексуальные фантазии и навыки самоудовлетворения, причем с новыми силами, отдохнувшие после небольшого отпуска, я удивляюсь, как микробофобы вообще могли существовать без секса. Без единой мысли о нем. Даже если мне никогда больше не быть с мужчиной, по крайней мере, у меня есть мое воображение.

В моих фантазиях Николе снова отведена главная роль. О да. Если, представляя себя служанкой в тугом корсете у замка в средневековой Англии, я вдруг замечаю, что волосы высокого незнакомца на коне посветлели, то решительно крашу их в темный цвет. Порой случается, что губы, осыпающие горячими поцелуями внутреннюю сторону моих бедер, обрамлены не аккуратно постриженными усами, а колючей щетиной. Но стоит лишь сосредоточиться, и черты Николы вновь становятся четкими, а фантазии обретают ясность и изящество. Хотя иногда моему воображению нужна твердая рука.

Я не скучаю по Франсине, потому что чувствую, что она всё время рядом. Я думаю о ней, когда вижу цветы, пересчитываю аптечные резинки или слышу по радио выступление очередного эзотерического гуру. Интересно, что с ней станет? Ее мозг податлив и мягок, как швейцарский сыр, и боюсь, как бы после нескольких лет общения с микробофобами ее не затянуло в их трясину. Очень скоро и она может оказаться по другую сторону круга из стульев, протирая руки и сиденье дезинфицирующим составом.

Воскресный вечер. 20.30. 12 градусов. Ларри на проводе.

– Ну что? – спрашивает она.

– Что?

– Не завела еще нового дружка?

– Ларри, ты что, решила открыть службу знакомств?

– Я не зужу. Просто через месяц школьная пьеса. Было бы здорово, если бы ты пришла.

Это точно. До сих пор вспоминаю тот концерт. Как мы держались за руки.

– Проблема в том, что по сравнению с Николой все мужчины ужасны.

– Всё еще сохнешь по нему?

Забираюсь с ногами на диван. Отсюда как раз видна его фотография у кровати. Готова поклясться, он мне сейчас улыбнулся.

– Я? Да ни в жизни.

– Грейс, он же разорился. Ты мне сама рассказывала.

– Ну и что?

– И эта дурацкая вышка. Она же так и не заработала, верно?

Вытягиваюсь на диване во весь рост, отодвинув книгу, которую читала.

– Нет. А в Первую мировую по приказу правительства ее взорвали. Боялись, что немецкие шпионы воспользуются ею, чтобы следить за американским флотом. И башню продали на металлолом. За 1750 долларов.

– Вот видишь? А что случилось с Николой?

– Да… в общем, ничего. Остаток жизни он провел в одиночестве, в номере гостиницы, в нищете. Начал говорить странные вещи про то, как общался с жителями других планет, рассказывал всем, что изобрел смертельное лучевое оружие.

– Смертельное лучевое оружие – вот единственная крутая штука во всей этой истории. Всё остальное отстой.

– Не отстой, Ларри. Это потрясающая история о силе человеческого духа и бремени, которое приходится нести всякому, кто мыслит не так, как большинство.

– А мне так не кажется.

Пытаюсь найти лучший способ выразить свои мысли. Мне важно, чтобы она поняла.

– Послушай, легко думать, что, если бы Никола был чуть практичнее и реалистичнее, его история так плохо бы не кончилась. Что он бы разбогател, как ему и не мечталось, и смог профинансировать свои исследования из собственного кармана. Нет. Будь Никола Тесла богачом, наш мир сегодня выглядел бы совсем иначе.

– Вот и я о том же. Если он был такой умный, как допустил, чтобы его жизнь превратилась в кавардак?

– Жизнь многих умных людей превращается в кавардак. Правда вот в чем: будь Никола более практичным, он, скорее всего, так и остался бы жить на своей ферме в Хорватии и стал священником, как того хотел его отец. Женился бы на трудолюбивой практичной девушке с соседней фермы и воспитал крепких, практичных детей.

Он не стал бы самым знаменитым человеком своего времени, в его честь не выпустили бы югославскую марку и банкноту с изображением его лица. Не изобрел бы радио – Верховный суд США в 1943 году аннулировал патент Маркони, признав приоритетными работы Николы. Ему не поставили бы памятник на Ниагарском водопаде, где благодаря его гению удалось приручить электричество, и единица измерения плотности магнитного потока не была бы названа теслой.

– Но он умер, как один из тех спятивших отшельников… Как Леонардо Ди Каприо в том фильме. Про Говарда Хьюза. Он… Послушай, Грейс, извини, конечно но он был неудачником, верно? Из-за всех своих тараканов.

Никола всё еще улыбается мне с прикроватного столика. И не обижается. Он никогда не стыдился того, каким был. Никола умер от тромбоза сосудов 7 января 1943 года. Один в своей кровати в отеле «Нью-Йоркер». В номере 3327. Ему было 86 лет, и боязнь микробов развилась у него до такой степени, что он почти никого не принимал. Но его некролог был прочитан мэром Нью-Йорка в прямом эфире по радио, и тысячи людей пришли на его похороны. Сербы сидели по одну сторону прохода, хорваты – по другую. И те и другие пришли почтить величайшего из граждан своей страны.

– Ларри, Никола не был неудачником. Он был другим. Знаешь, что делало его таким особенным? Его дар. В отличие от среднеарифметических людей, его никогда не забудут.

– Что значит среднеарифметические люди? Мы среднее арифметическое на математике проходили.

Не знаю. Выглядят обычно, работают в кино, любят футбол и барбекю. Живут в Карнеги.

– Ну, обычные. Среднестатистические. Нормальные.

– Среднестатистический вовсе не значит нормальный.

Я вскакиваю так резко, что «Медицинская физиология» Гайтона с грохотом падает на пол.

– Как это?

– Это не одно и то же. Среднестатистический – это когда ты делишь общую сумму на количество составляющих. Поэтому и среднестатистическое может быть уникальным.

Чувствую, как в том месте, где к щеке прижата трубка, бьется жилка. Ну конечно же. Она права.

– И среднестатистическое может быть уникальным…

– О чем я и говорю. У меня завтра как раз экзамен по этой теме. Среднее значение функции, среднее пропорциональное и так далее.

Всё это время… И дело не только в том, что он был высокого роста. Все эти мелочи – как с ним было смешно, его ресницы, подрагивающие во сне. Как он уживался со своими братьями. Его вкус. Как время текло еле-еле, когда я его ждала. Как он всегда мной гордился.

– Грейс? Ты меня слушаешь? – В ее голосе робкое волнение.

Все эти годы взрослые поучали ее, а она лишь задавала вопросы, лишь слушала, и вот вдруг сама научила меня чему-то. Чему-то очень важному. И всё же я не знаю, благодарить мне ее за это или проклинать.

Утро субботы, 9.15, 15 градусов. Возвращаюсь из нового супермаркета, пакеты впиваются в пальцы. Сегодня худший из моих закупочных дней, день, который приходит редко, и каждый раз я жду его с ужасом. День покупки стирального порошка. 10 коробок, по 5 в каждом пакете, плюс запас еды на неделю. Останавливаюсь каждые 100 шагов и расцепляю пальцы, чтобы кровь притекла к распухшей, покрасневшей плоти.

Я иду по Хай-стрит, когда вижу его. Шеймуса. Он стоит на трамвайной остановке через дорогу.

Секунду я таращусь на него, словно передо мной актер из сериала про врачей, который я смотрела по телевизору: лицо вроде знакомое, но в настолько непривычной обстановке, что без белого халата и не понять, кто это. В следующее мгновение не могу поверить, что это он: так я привыкла видеть повсюду его двойников. Он поворачивает голову, и мое сердце начинает колотиться. На нем темно-синяя рубашка поло и старые светло-голубые джинсы с потертыми коленками. Тряпичные мокасины родом из 1988 года. Пора кому-нибудь напомнить ему, какой год на дворе. Я бы и сама напомнила, только ноги не двигаются. Облокачиваюсь о забор.

Сначала он меня не видит. Может, я стою вне поля его зрения или он занят чем-то еще. Мозгу человека свойственно игнорировать то, чего замечать не хочется. Своего рода встроенная клавиша «удалить» для избавления от ненужного сожаления или чувства вины.

Или – и это куда более вероятно – он не видит меня потому, что я выгляжу потрясно. Была бы я жирной, ворчливой и полусонной, как прежде, сразу бы заметил.

Подъезжает его трамвай, и он заходит в вагон, вежливо пропуская вперед старушку. Через стекло я вижу, как он выбирает место. Лишь когда трамвай трогается он замечает меня. Таращится и широко открывает рот. Потом прижимает ладонь к стеклу, расставив пальцы. Трамвай с грохотом уезжает.

Я стою, прислонившись к забору, зажав голову руками. Лишь через несколько минут нахожу в себе силы взять пакеты.