Роковое время - Екатерина Владимировна Глаголева

подкреплены большим приданым, а пожар Москвы совершенно разорил бригадира Шаховского, который к тому же умер в семнадцатом году. Его жена не пропускала ни единого бала, являясь туда со всеми семью дочерьми в надежде встретить бессребреника, который польстится на какое-нибудь ее золотко. Pauline, однако, не собиралась жертвовать своей духовной свободой в угоду мужу, который обрел бы над нею полную власть. Муравьева она пленила смелостью и оригинальностью суждений, они вместе читали книги и пели «Марсельезу». Александр радовался тому, что обретет не только жену, но и подругу, единомышленницу, соратницу. И вот прошло всего несколько месяцев, и домашняя жизнь заставила его забыть все то, о чем говорили на квартире в Хамовниках, отказаться от планов облагодетельствовать отечество, чтобы посвятить себя одной своей семье!

Et l'hymen de soi-même est un si lourd fardeau, Qu'il faut l'appréhender à l'égal du tombeau[46], —

пришли на память Якушкину корнелевские строки.

Новая мысль заставила его вздрогнуть: Орлов! Охотников дал понять, когда они с Якушкиным сходились на станциях, что Михаил Федорович едет в Каменку свататься – просить руки старшей дочери генерала Раевского, в которую давно влюблен. Вот почему он не дал прямого ответа на предложение присоединиться к Обществу, и вот почему Охотников сказал, что в Каменке все решится. Быть мужем и отцом (а дети не заставят себя ждать: у Муравьева уже есть сын, и Pauline снова брюхата) – или членом тайного общества, врагом существующих порядков, поборником свободы, готовым пожертвовать собой ради нее! Совместить это вряд ли удастся. Счастливые в любви не могут сделаться революционерами…

Проснувшись утром, Якушкин подивился сам себе: он спал без сновидений, чувствовал себя совершенно отдохнувшим, голова его была свободна от мрачных дум, ни одна из старых ран не напоминала о себе. Он с наслаждением распахнул окно, вдохнул свежий, бодрящий воздух. Семен, уже успевший напиться чаю в людской, помог барину умыться и подал чистую рубашку.

Во втором этаже, где были спальни, раздавались оживленные голоса, хлопали двери. У лестницы, уцепившись за балясину, стоял толстощекий бутуз лет четырех, видимо, не решаясь спуститься в одиночку. Он поднял на Якушкина свои карие глазенки с пушистыми ресницами.

– Здравствуй, – неловко сказал ему Иван. (Он совершенно не умел разговаривать с детьми.)

Мальчик подумал, отпустил балясину и поклонился, шаркнув ножкой. Это рассмешило Якушкина.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Володя.

– Не попадет тебе, Володя, за то, что ты от няни убежал?

На детском личике вновь отразилась работа мысли.

– Папенька хлаблий! – гордо сообщил мальчик Якушкину. – Папеньку госудай любит!

В это время из коридора вышел Пушкин.

– Кто тебе это сказывал, Володя? – спросил он, нагнувшись к карапузу.

– Папенька, – наивно ответил тот.

Пушкин расхохотался, ущипнул малыша за щечку и увлек Якушкина вниз.

После завтрака он взялся показать приятелю все лучшее, что есть в окрестностях. Накинув шинели, они пошли по главной аллее, обсаженной тополями, в конце которой оказался каменный грот над крутым обрывом. Оттуда открывался великолепный вид на сад, догола раздетый поздней осенью, порыжелый луг, извивы реки и разбросанные за нею мазанки. Солнце разорвало в клочки серые облака, точно глупые письма; в прогалы между ними сияло синевою небо.

– Ah, mon cher, comme la Tauride me manque![47] – вздохнул Пушкин. – Разве сравнится здешняя посконь с теми роскошными холстами, расписанными рукою Создателя!

– Положим, и там сейчас холодно, дожди и близится зима, – возразил ему Якушкин.

Пушкин взглянул на него с улыбкой.

– Александр Раевский сказал бы то же самое. Ах, какой он умница! Видит самую суть вещей, отринув все фальшивое, все наносное. Мне трудно было смириться с тем, что он прав, но он прав: чтó есть поэзия, любовь, возвышенные чувства? Плод нашего воображения, мечты, которыми мы тщимся camoufler[48] животную простоту нашего существования. Нам совестно себе признаться в том, что мы скоты, вот мы и выдумываем себе искусства, вдохновение, поклонение прекрасному, как будто все это способно изменить природу человеческую!

– А разве нет?

– Скажи по совести, Якушкин, встречал ли ты хоть одного Скотинина, который, умилившись от проповеди или прослезившись при виде прекрасной статуи, перестал бы драть три шкуры со своих мужиков, ябедничать на соседей, буянить, напившись пьян?

– Но не одни же Скотинины вокруг, есть и Правдины!

– Да, есть. Но отчего же их так мало? Восемнадцать веков повсюду проповедуют любовь к ближнему, возводят храмы, дворцы и памятники, славят в стихах кротость, красоту и добродетель, а Скотининых меньше не становится!

Лицо Пушкина враз сделалось трагически печальным. Якушкин помолчал.

– Я, знаешь, в деревне стал читать книги по агрономии, – заговорил он, подумав. – И вот когда я говорю своим крестьянам, что надобно удобрять землю, чтобы снять с нее больший урожай, они только рукой машут: «Всей работы не переробишь!» Но если всего сделать нельзя, это не значит, что вовсе ничего не нужно делать. Пусть два человека из сотни ко мне прислушаются и заживут по-человечески, мне и то будет отрадно. То же относится к искусствам. Вспомни Сибирякова! Он мог бы всю жизнь печь пирожные и прислуживать за столом, а увидал какую-то драму – в Рязани, на любительском театре! Возможно, то была даже какая-нибудь дрянь, пьеска Коцебу, какую ты и смотреть не станешь! – увидал, возгорелся любовью к театру и сделался стихотворцем, стал читать, думать, стремиться к большему…

Пушкин вдруг обхватил его руками, пытаясь повалить наземь; они немного поборолись, пыхтя и смеясь, потом взяли друг друга под руку и пошли гулять по саду. Александр взахлеб рассказывал о Байроне, которого открыл для себя в Крыму благодаря Николаю Раевскому и его сестрам («Все дочери Раевского – прелесть, старшая – женщина необыкновенная»), и теперь совершенно без ума от него. Поэзия мрачная, богатырская, сильная! Жаль, что английский ему пока не дается.

– Вяземский пробовал переводить с французских перекладов – не то. Я тоже пробовал – et je n'en suis pas fier[49]. Я пишу теперь новую поэмку в его духе – «Кавказский пленник». Я после тебе почитаю.

– Пленник?

– Каюсь: я дал волю воображению, но там и много правды. Мы были на берегах Кубани, на границе владений вольных горских народов, неприязненных нам. Вокруг нас ехали шестьдесят казаков – ах, какие они молодцы! Вечно верхом, вечно готовы драться, я любовался ими, – да, а за нами тащилась заряженная пушка с зажженным фитилем. Ермолов устрашил черкесов своим именем, они сейчас довольно смирны, но положиться на них нельзя. Какой-нибудь бедный офицер безопасно скачет на перекладных, отказавшись от конвоя, а вот генерал легко может попасться на