Роковое время - Екатерина Владимировна Глаголева

И ведь все это пишут, а порою даже печатают, не развратники, заклейменные уже общим мнением, а молодые люди, едва вышедшие из царских училищ! Вот вам пагуба от Лицеев, Библейских обществ, либеральных прожектов!

Кибитка выехала за заставу. На первой почтовой станции в нее впрягли свежую тройку. Зазвенели бубенцы, полозья заскользили по плотному, слежавшемуся снегу; пристав повеселел: часа через три, еще засветло, будем в Шлиссельбурге – и с плеч долой.

Глава седьмая

Краев чужих неопытный любитель И своего всегдашний обвинитель, Я говорил: в отечестве моем Где верный ум, где гений мы найдем?

(А.С. Пушкин)

От Баландина лошади еле тащились, несмотря на хлыст и понукания; колеса тележки увязали в чавкающей «муляке», а с неба еще и сыпался снег, смешанный с дождем. Якушкин ненавидел такую погоду: гнетущая, беспросветная хмарь внушала уныние, зыбкая грязь выматывала силы. Впереди колыхался дормез Орлова, усугубляя ощущение непрочности. Генерал так и не ответил ни да, ни нет на приглашение приехать в Москву, а из разговоров между станциями, когда Охотников уступал Якушкину свое место в карете, Иван вынес довольно противоречивое впечатление. И ехать в Каменку ему тоже не хотелось: он с детства чурался гостиных и шумного общества. Что ему делать среди незнакомых людей? Единственный довод, с помощью которого Охотников смог его уговорить, – там все решится.

С Охотниковым они были знакомы давно, часто встречаясь на полях сражений. После возвращения из-за границы Константин перевелся из лубенских гусар, которыми командовал Граббе, в егерский полк Фонвизина, вступил в Союз Благоденствия. Очутившись по высочайшей воле в Кишиневе, новоиспеченный ротмистр намеревался подать в отставку, предпочитая поселиться в какой-нибудь из калужских деревень своего отца, но тут в дивизию прибыл новый начальник – генерал Орлов, который сделал Охотникова своим адъютантом. Константин решил остаться на службе, надеясь принести так больше пользы Обществу. Об Орлове он был мнения самого лестного и обещал Якушкину свою помощь, чтобы склонить генерала к вступлению в Союз Благоденствия.

Прочитав письмо от Фонвизина, Орлов пригласил Якушкина к себе в дормез, чтобы обстоятельно потолковать с ним. Ивану тоже хотелось узнать его поближе. Могучий, но кроткий великан мгновенно обаял его своею прямотой без фамильярности, пытливостью без любопытства, образованностью без снобизма. Умен, с этим не поспоришь, однако на все вещи глядит иначе, чем Якушкин: не в корень, а как-то сбоку; начнешь с ним говорить об одном – он сбивается на другое. Зато суждения его не были безапелляционными, и возражения он выслушивал со вниманием.

Семеновская история смутила и опечалила Михаила Федоровича, особенно когда он узнал, что конницей, посланной укрощать «мятеж», командовал его родной брат Алексей. Словно оправдываясь, Орлов стал рассказывать Якушкину о том, что принятые им в дивизии меры уже начали приносить свои плоды: число побегов чрезвычайно уменьшилось (в июле бежали сорок девять человек, в августе тридцать семь, а в сентябре всего шестнадцать); еще один шаг – и 16‑ю дивизию, прежде порицаемую пред всеми прочими, начнут ставить в пример. Полковым командирам генерал неустанно внушал, что власть их не может быть тиранством, ибо подчиненные такие же люди, как и они сами, и служат не им, а Отечеству. Офицерам позволено наказывать солдат, давая до сотни палок уличенным в пьянстве, воровстве или лености, ведь и римляне позволяли бить себя виноградной лозой или лавровою палкою, но все наказания шомполами и тесаками уничтожены, а неумелость запрещено путать с нерадивостью. Пока, увы, совсем без палок обойтись нельзя, хотя Орлов уверен, что и без побоев можно подвигнуть солдат к великому и славному, воздействуя на их мысли и душу. С другой стороны, не все начальники одобряют его приказы, особливо то, что Орлов велит читать их нижним чинам. Один батальонный командир, подполковник Нейман, даже отнесся к нему письменно: дескать, вы, ваше превосходительство, худо знаете солдата, эпоха управления вашего еще не настала, намерения ваши похвальны, но меры ваши приведут лишь к пренебрежению начальниками. И надо же – слова его как будто нашли свое подтверждение, да где? В гвардии! Михаил Федорович не скрывал, что сбит с толку. Свой последний перед отъездом приказ он утаил от солдат, а потом мучился от мыслей об отступничестве, теперь же не знает, что и думать. Якушкин с жаром убеждал его поехать в Москву и вступить в тайное общество, чтобы, оказавшись в кругу единомышленников, получить уверенность и поддержку. Орлов сказал, что ничего наверное обещать не может…

Да и существует ли что-либо прочное на земле? – печально думал Якушкин, глядя на безотрадную равнину. Все их с товарищами потуги вдруг показались ему пустой суетой, напрасным подвигом Сизифа. Степная пустыня наводила на мысли о грядущих бедствиях: во всей Смоленской губернии год выдался неурожайный; в Рославльском уезде поговаривали о том, что по весне придется есть кору; жители Белоруссии уже потянулись в соседние края в поисках лучшей доли; в Черниговской губернии тоже жаловались на недород… Якушкин выправил своим мужикам паспорта, чтобы могли пойти на работу в город, – жжением извести семью не прокормишь, но если цены на хлеб опять взлетят вверх… А ведь голода можно было избежать, если бы только соблюдали закон, изданный еще при императоре Павле! Этот закон назначал норму засыпки хлеба в запасных магазинах: три четверти ржи[38] на каждую ревизскую душу; всех помещиков обязали вносить свою лепту. Но кто же станет заботиться о мужиках по доброй воле! В два прежних года урожаи были вполне удовлетворительными, однако запасы хлеба числились только на бумаге, губернаторы и предводители дворянства смотрели сквозь пальцы на неисполнение закона, не утруждая себя проверками в уездах. Всем деньги глаза застят… Между тем миллионы из казны отпускались на устройство военных поселений, где происходили неимоверные грабительства! Якушкин только что побывал в одном из них, в Новом Миргороде. Генерал Орлов взял его с собой обедать к полковнику Гревсу, с которым служил в кавалергардах; теперь Гревс командовал полком и с гордостью сравнивал себя с помещиком, имеющим восемнадцать тысяч душ. Вся разница в том, что вместо порки на конюшне непокорных прогоняли сквозь строй…

Аракчеевщина расползалась по России черным липким пятном, достигнув своими щупальцами и Польши, еще дышавшей воздухом свободы, хотя и только через форточку. Великий князь Константин ввел цензуру, заставив Станислава Потоцкого, министра просвещения, скрепить это постановление своею подписью. Кого-то уже арестовали, у кого-то что-то отняли… Тронную речь царя на открытии сейма в сентябре и речь депутата Викентия Немоевского во время дебатов распространяли в тайных списках; Фонвизин