Роковое время - Екатерина Владимировна Глаголева

объявил офицерам, собравшимся у Пестеля, о январском съезде в Москве для внесения изменений в Устав Союза Благоденствия, Пестель сразу вызвался ехать депутатом, но Бурцов возразил, что это крайне неосторожно. У Пестеля нет в Москве ни родных, ни какого-нибудь особенного дела; попросив об отпуске, он может навлечь на себя подозрения начальства, а то и московской полиции, тогда как сам Бурцов и Николай Комаров уже исходатайствовали себе отпуск в Москву по личным делам. Павлу, однако, очень хотелось поехать, но многие другие стали ему доказывать, что в его присутствии не будет необходимости, ведь два депутата уже есть. В конце концов, он принужден был согласиться с общим мнением, тем более что Витгенштейн собирался хлопотать о его назначении командиром Томского пехотного полка, уезжать было бы неразумно. Якушкин тогда промолчал, потому что Бурцов еще прежде уверил его, что Пестель испортит все дело своими резкими мнениями и упорством. Не полагаясь, впрочем, единственно на слова Бурцова, Якушкин поговорил с самим Пестелем – разумеется, не о поездке и не о разногласиях в Тульчине, а просто как давний товарищ. Павел прочел ему отрывки из своей «Русской правды»: об устройстве округов, уездов и волостей, а также о преобразовании Нижегородской губернии, расположенной в средине России, в столичный удел, где будет пребывать Верховное правление, с переименованием Нижнего Новгорода во Владимир в память Крестителя Руси (нынешний же Владимир можно будет назвать Клязьминым). Он был слишком осторожен, чтобы прочесть что-нибудь другое, и все же Якушкин понял из их разговора, что в республике, которую затевает Пестель, исполнительная власть превзошла бы по своему могуществу самодержавного царя. Это мало вязалось с его собственными представлениями о республике, составившимися при чтении Тита Ливия…

Николай Тургенев и Федор Глинка привезли из Петербурга тревожные вести: правительству известно о предстоящем съезде; Васильчиков учредил в гвардии тайную полицию и не жалеет для нее денег. Похоже, он уже и сам не рад, поскольку жадность побуждает агентов выдумывать то, чего не было, однако имена членов Коренной управы ему известны, это совершенно точно.

Во время вечерних разговоров в гостиной при свечах лицо Тургенева казалось белой античной маской. Он напуган, это бросалось в глаза. Им овладел страх рационального человека перед иррациональным – непредсказуемым, необъяснимым. Так чувствует себя тот, на чьих глазах кого-нибудь убило молнией внутри дома, где есть громоотвод.

Полковника Шварца будут судить; все общество порицает его, считая единственным виновником несчастья с Семеновским полком, даже императрица Елизавета Алексеевна не скрывает своего возмущения, и все же целый батальон по-прежнему в крепости, с него тоже взыщут, весь полк наказан! Все офицеры, даже те, кто был в отпуску и ни к чему не причастен, переведены в армию – в те губернии, где есть имения у них самих или их родни. В казармах остались только солдатские жены и дети, которые по весне последуют за своими мужьями и отцами; тех же погнали пешком зимой за сотни верст! В народе к ним сочувствие невероятное: люди жертвовали им деньги по доброй воле, со слезами приходили проводить в дальнюю дорогу, благословляли… Выходит, vox populi[56] ничего не значит? Зато худшие опасения начальства не оправдались: другие гвардейские полки не восстали. Более того, они довольны, что после семеновской истории служить стало легче, если и наказывают, то дают не больше десяти лозанов, лишь бы молчали, – и молчат! Своя рубашка ближе к телу… Поиски автора прокламаций между тем продолжаются, при этом Каразин, которого Милорадович прямо назвал виновником беспорядков, второй месяц сидит в Шлиссельбурге, а с него еще даже не сняли допрос! Как это понимать?

«А так и понимать, – подумал про себя Якушкин, – царь-либерал взялся играть роль Бога, который обретается в каких-то неведомых пределах, является только избранным, требует уповать на себя, но главное – бояться. Боятся же всегда непостижимого».

В оленьих глазах Ивана залегла глубокая печаль, причину которой понимал лишь Мишель с его чуткою душою; свисающие кончики усов придавали лицу скорбное выражение. Но отказываться от борьбы Якушкин не собирался. Крепость осаждена, однако еще не пала; нужно позаботиться о ее обороне. Встать спина к спине.

Из членов Коренной управы налицо оказалось не так уж и много. Сергей Трубецкой все еще в Париже, Сергей Муравьев-Апостол переведен подполковником в Полтавский пехотный полк и не сможет отлучиться с нового места службы, как и Матвей; Сергей Шипов, напротив, назначен командующим новым Семеновским полком, составленным из разных гренадерских рот. (Как уточнялось в приказе, он удостоился этой чести «за приведение в образцовое состояние» Перновского гренадерского полка, который его прежний командир, то есть Мишель Фонвизин, привел в «совершеннейшее расстройство».) Муравьевы не приедут, Лунин тоже… Поэтому, как только в Москву явились Орлов и Охотников, никого более ждать не стали.

Первым слово предоставили Орлову, которого только собирались принять в Общество по ходатайству Фонвизина и Пестеля. Генерал извлек из-за пазухи исписанные листки и водрузил на нос очки.

Первая, довольно продолжительная часть его речи состояла из звонких фраз, от которых уже сводило скулы. Но вот Орлов перешел к делу. La fin justifie les moyens[57] – для достижения благих целей тайному обществу дóлжно решиться на меры, которые могут показаться даже преступными. Primo: завести тайную литографию, а лучше – печатный станок, посредством которого можно было бы самим печатать статьи против правительства во множестве экземпляров и распространять их по всей России. Secundo: устроить фабрику фальшивых ассигнаций. Таким образом Общество приобрело бы огромные средства и одновременно подорвало бы кредит правительства. Произнеся в завершение несколько малозначащих слов, Орлов умолк.

Все онемели. Тургенев и Глинка вытаращились на Фонвизиных, не зная, верить ли своим ушам, Охотников переглянулся с Бурцовым, Граббе потирал пальцем нос.

– Вы, верно, шутите? – спросил Якушкин. К нему первому вернулся дар речи.

– Нимало. Решайте сами, намерены ли вы и дальше сводить все к шуткам или же у вас хватит смелости на неистовые меры. Trêve de bavardages[58].

– Неистовые? – вскочил со своего места Мишель Фонвизин. – Михайло Федорович, нам с вами не в сражение скакать. Всему свой черед. Правительству стало известно о существовании Общества; теперь со всех сторон посыплются доносы, польются потоки клеветы, а вы хотите, чтобы мы совершали противозаконные поступки! Главная наша задача сейчас – принять меры к сохранению Общества, иначе оно будет истреблено прежде, чем успеет принести сколько-нибудь пользы. Я предлагаю, напротив, вести себя как можно осторожнее, а для того разделить всех членов общества на три разряда: «незримых», то есть тайный совет, исполнителей и