Беглый в Гаване - Азк

Он не углублялся в подробности, но и не скрывал лёгкой гордости.

— Очень приятно, — Инна уже тянула руку, осматривая девушку с профессиональной и женской заинтересованностью. — Медик?

— Почти. Учусь на международных отношениях, но в нашей семье это примерно как хирургия: всякие конфликты, кровотечения, экстренные меры, — с лёгким испанским акцентом произнесла Ирен и кокетливо улыбнулась. Иванихин чуть покраснел, но был счастлив, это было видно не вооруженным глазом.

— А ты, Щегол, чего молчишь? — спросил я, подкидывая ещё угля в мангал. — Неужели испанский уже не лезет?

— Он мне уже снится, — вздохнул курсант. — А ещё я начал собирать терминологию ненормативной лексики…

Услышав это и осмыслив только что сказанное, наш коллектив взревел.

— Саша можно поподробней, но в двух словах, — ухмыльнулся Димка.

— Я стремлюсь перевести такие выражения на русский и понять их место в разговорной речи и правила употребления. Я уже занёс в свою общую тетрадь-словарь более 600 таких слов и выражений.

— Вот она тяга к прекрасному, молодого строителя коммунизма! — Почти продекларировала моя Инна.

— Если первое время, слушая разговоры простых людей, например кубинских водителей, работниц столовой, или прохожих на улице мне было не понять целого ряда слов и выражений, то потом оказалось, что это «слова-связки», нецензурные или грубые выражения, которые мы, естественно, не изучали в ВИИЯзе. Там такие перлы… но сначала — шашлык.

Первый тост произнес генерал:

— Мы делаем общее дело. Кто-то с автоматом, кто-то со стетоскопом, а кто-то с испанским словарём. Все — в строю. Все — под знамёнами. За нас!

Рюмки чокались, манго резалось тонкими дольками, а смех катался по саду, вплетаясь в щебет тропических птиц. Было ощущение, что всё — как надо. Чисто, легко, по-настоящему.

В какой-то момент Измайлов, подошёл ко мне, положил ему руку на плечо и негромко сказал:

— Храните этот круг. Пока вы вместе — вам ничто не страшно.

— Понял, товарищ генерал, — ответил я с лёгкой улыбкой. — Только нам бы пару-тройку выходных подряд, для баланса.

— Я бы тоже не отказался, — хмыкнул Измайлов. — Но такие ребята долго без заданий не сидят…

Костер потрескивал ровно, будто отбивая такт вечернему покою. У мангового дерева сидели вповалку — кто на шезлонгах, кто в гамаках. Над головой рассыпались звезды, где-то вдали кричала ночная птица. Ламповый магнитофон шептал инструментальный джаз, а на коленях у Щеглова лежала старая гитара «Урал», явно повидавшая гарнизоны.

— Ну, давай, Сашка, — сказал Иванихин, прикуривая сигарету. — Ты же обещал про свою любовь к кубинке в баре «Эль Флоридита».

— Не было никакой любви! — отмахнулся Щеглов, тренькая струну. — Просто она сказала: «Me gustas tú(Ты мне нравишься)», а я не был уверен, что она про меня, а не про ром.

Инна прыснула со смеху, прикрыв лицо ладонями.

— Переводчик, — заметил Костя, — ты хотя бы понял, что она сказала?

— Поздно понял… когда уже пришлось убегать от её бойфренда, у которого были бицепсы как у Власова. Он меня по всей Малекон гонял.

— И как, догнал?

— Ура русской физподготовке, — важно сказал Щеглов. — Но с тех пор я «Me gustas» запомнил навсегда. И не произношу.

Он настроил гитару, провёл аккорд и тихо запел — сначала на русском, потом на испанском. Голос был чуть хриплый, но приятный, как вечер в Гаване. Пели все — кто как мог. Даже Ирен тихо вторила припев, а Инна, положив голову на мое плечо, сказала:

— Слушай, у нас ведь почти новая жизнь началась… Как-то быстро всё поменялось.

— Знаешь, — тихо ответил я, — я только сейчас это понял. Вот сидим… костёр, друзья, гитара… а ведь ещё полгода назад всё было по-другому. Холод, тревоги, неизвестность. А теперь — вот оно.

Иванихин прислушался, чуть подался вперёд:

— Вот оно — и что дальше?

— А дальше, Дима… живём. Только чуть внимательнее. Потому что за плечами теперь кое-что есть. И не только орден.

Я поднял стакан с соком — сегодня ром не пил.

— За то, что мы вместе. И пусть будет так как можно дольше.

Стаканы чокнулись. Гитара продолжила. В манговом саду пахло дымом, ночной травой и чуть-чуть — свободой.

* * *

Проснулся я не столько от солнца, сколько от аромата крепкого кофе. Он плыл сквозь комнату, обволакивал одеяла и будто тёплая рука вытаскивал меня из сна. На кухне Инна, в одной из моих рубашек и фирменных шортах, осторожно наливала кипяток в старенький алюминиевый заварник.

— Доброе утро, команданте, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты хоть помнишь, кто выиграл спор про Гуантанамо?

Я усмехнулся, потянулся и почесал шею.

— Спор точно был… а вот кто выиграл — не помню. Но, думаю, мы оба проиграли, если судить по голове.

На террасе, за стеклянной дверью, курсантик Щеглов читал газету и тянул через трубочку манговый сок. Рядом, с неприличной грацией, дочь резидента из Венесуэлы ковырялась в тарелке с папайей, напевая что-то из «Buena Vista Social Club». Иванихин дрых, раскинувшись поперёк двух плетёных кресел.

Я только сел за стол, как в ухе едва слышно щёлкнул нейроинтерфейс.

— Костя. Зафиксирована активность на частоте 3.578 мегагерца. Шифрованный сигнал ушёл с прибрежной зоны Гуантанамо. Примерно в 06:43. Судя по направлению, — на орбиту. Вектор связи совпадает с известными американскими спутниками серии «Canyon» (разведка) и DSCS (военная связь).

Я резко протрезвел.

— Кто-нибудь проснулся, кроме нас с тобой? — спросил я у Инны, и она отрицательно мотнула головой.

В этот момент щёлкнул звонок у ворот. На пороге стоял человек из резидентуры, в гражданском:

— Товарищ Борисенок? Вас просят прибыть в посольство. Срочно. Товарищи Измайлов и Рыжов ждут.

— Рыжов? — переспросил я, подняв бровь.

— Советник-посланник.

Инна только бросила взгляд с оттенком беспокойства, но ничего не сказала. Я кивнул, схватил рубашку и, прихватив с кухни термос с кофе, вышел вслед за гонцом.

* * *

Когда я вошёл в посольство, прохлада холла встретила меня гулом вентиляторов и запахом полированной древесины. Дежурный у входа не спросил документов — просто кивнул, как старому знакомому:

— Борисенок? Вас ждут, советник-посланник у себя.

Кабинет Петра Тимофеевича Рыжова был на втором этаже, за массивной дверью с тусклой медной табличкой «Заместитель посла». Он сидел за столом, облокотившись на