Реализация - Андрей Константинов

– Действительно, где мы его варить-то будем? – удивился Потемкин.

– Очумели совсем! – рявкнул Штукин и отечески взял щенка на руки. – Не хватало, чтобы нас застали при попытке сварить собаку в кастрюльке при помощи кипятильника!

– Ну, знаешь, голод – не тетка! – обиделся Уринсон.

– Так мы по стакану вмазать хотели или сожрать кого? – разозлился из-за того, что главная тема беседы ускользала, Потемкин. – Ошейник какой у него дорогой…

– А что, с ошейником собака потеряться не может? – предположил Радин.

– В коридоре ОУРа? – возразил Валера. – Смотри-ка, урчит, посапывает.

– Между прочим, породистые щенки до сотни зеленых стоят! – сформулировал, наконец, идею Уринсон.

– Какой породы? – заинтересовался Радин.

– Породы! – передразнил Уринсон. – Нынче все редкие породы в моде. Породистой породы!

– Мы же не против, – сказал Потемкин, внимательно взглянув на Штукина. – Этот какой породы?

– Я думаю, овчарка, – предположил Уринсон.

– Овчарка – это банально! – не согласился Радин. – Какие породы еще знаете?

– Пудель! – ожил Штукин.

– Артамон! – взорвался Радин. – Он же у тебя в руках – какой он на хрен пудель!

Воцарилась пауза.

– Гончие есть, – слабо надеясь, что предложение будет принято, огласил Уринсон.

– Сам ты легавый! – хрюкнул Потемкин. – Ты кино про царей смотрел? Там гончие худые! А у нас – в форме тефтели!

– Знаете, он у нас кто? – осенило Уринсона.

– Господи, кто?! – насторожился Валера. – Только не пугай!

– Я вот только не помню, как они точно называются, – начал Уринсон. – Чу-чу, там, или Чав-Чав… Их едят, как деликатес…

– Ты слышишь себя-то? Чав-чав!!! – рассвирепел Штукин. – Тебя чему в твоей Академии учили?!

– Действительно, как мы его продавать будем? – поддержал Штукина Потемкин. – Купите Чав-чав, пожалуйста! Несолидно!

– Ну вас!… О! Есть еще порода шпиц! – вскрикнул Уринсон.

– Это более-менее, – остался доволен Потемкин.

– А шпиц будет чавским! – смекнул Радин.

– В каком смысле? – недопонял Уринсон.

– Ну, овчара немецкая… там другая порода ирландская, я слышал… а шпиц наш Чавский, – выстраивал логическую цепочку Радин.

– Во! Придумал! – заорал Уринсон. – Порода эта шпицчав называется!

– Точно!

– А что, – красиво!

Уринсон выглянул в коридор и отпрянул. Там он увидел дежурного по отделу Шулого и какого-то приличного гражданина, оба растерянно оглядывались.

– Шухер! Кажись хозяин! – предупредил Уринсон. – К нам жало засунут, как пить дать!

Штукин приподнял щенка и хаотично начал метаться по кабинету. Усмотрев огроменную коробку на шкафу, он привстал на цыпочки и по баскетбольному скинул в нее бедное животное. Раздалось шуршание, затем всплеск и бульканье. В коробке почему-то оказался старый аквариум с дохлыми рыбками, скисшей коричневой водой и такого же цвета мертвыми водорослями.

– Куда ты его! – встрепенулся Радин и, подставив табуретку, вытащил мокрого испуганного щенка обратно.

На табуретке было по-партизански вырезано перочинным ножом: «Радин, я тебя не боюсь!» и фломастером – «Всех легавых топить в сортире».

Как Женя ни морщился, но все равно замочил пиджак. В кабинете пахнуло погребом. Щенок громко заскулил, наглотавшись водорослей, и задергал лапами. Потемкин с перепугу схватил валявшуюся около батареи форменную ушанку и прижал к его морде, озираясь на дверь. Они были похожи на театральных злодеев, скрывающих зерно от продотрядов.

– Не утопим, так задушим! – застонал Штукин.

– Поздно! Не отдавать же в таком виде! Потом будут говорить на совещании, что допились до белой горячки, собак пытали! – достаточно резонно парировал Потемкин, оторвав на секунду шапку от щенка. Щенок успел набрать прокуренного воздуха в легкие.

Действительно, недавно в ГУВД пришла жалоба, что оперуполномоченные Потемкин и Уринсон надевали противогаз на задержанного Хутькова Д.Б. и пережимали шланг, что явно свидетельствовало о практике пыток в ОУРе. Справедливости ради надо заметить, что гражданин Хутьков Д.Б. забыл указать мотивировку «палачей». А задержал его Штукин, когда он висел на водосточной трубе и подсматривал в незакрашенное окошечко женского отделения бани. По району в то время шла серия развратных действий в отношении малолеток. Хутьков оказался не причем, но, тоже… нечего! Да и профилактика ему.

Ручка двери повернулась. Спасло лишь то, что с первого раза она открывалась последний раз лишь пять лет назад.

Радин с грохотом выдернул нижний широкий ящик своего стола, а Потемкин затолкал туда собаку, вдавив ее все той же шапкой в глубь ящика. Радин лихорадочно набросал туда шматок скомканной копировальной бумаги и прижал живое существо контрольно-наблюдательным делом под условным наименованием «Вурдалаки». Это КНД уже вторую неделю разыскивал проверяющий из штаба. «Не могло пропасть! У нас ничего не теряется. У нас плохо находится», – уверял начальник отдела. Уринсон и Штукин грохнулись на диван с отломленной спинкой, успев включить телевизор «Самсунг». «Самсунг» включился на девушке, которая очень громко призывала верить в Христа, носилась по сцене и причитала. Пульта под рукой не было, поэтому унять ее не удалось.

Дверь распахнулась. В кабинет бодро шагнул Шулый. За ним – недоверчиво озираясь, добротно одетый мужчина лет сорока в импортных очках.

– Тут у гражданина пытались Жигули угнать… – начал беседу Шулый.

– Так пытались же, – нервно-безразлично перебил Штукин, не отрывая взгляд от экрана.

– Он пришел делать заявление, – повысил голос Шулый, пытаясь перекричать баптистку. – С собой принес щенка.

– Щенками при старом режиме брали, – сыронизировал Потемкин, скрестив руки на груди.

Что-то в интонации Потемкина дежурного опера насторажило.

– Щенок этот, пока мы беседовали, пропал, – тон Шулого стал понемногу густеть.

– А он свидетелем проходит у тебя? – поинтересовался Уринсон.

Потерпевший уже успел протиснуться в кабинет, нервно озираясь. Он явно не ожидал увидеть в кабинете угрозыска, что два сотрудника сидят перед телевизором, который голосом профессиональной миссионерши надрывался: «…Бог сотворил человека с состоянием поиска… Ибо оно не от нас изошло, то есть Бог будет разбираться, когда срок закончится… Если нет общения с творцом, то много людей гибнет… Что же приводит к жестокосердию?».

Уринсон, перехватив взгляд, объяснил: «Цельный день душишь гидру. Часок-другой душой помягчать! А вы не веруете? Вам жить под гневом божьим!»

Потерпевшего дернуло перекреститься, но он удержал себя.

– Я чего-то не понял по поводу щенка? Это что, намек? – встал из-за стола Радин.

В этот момент щенок завозился в ящике. Уловив звук, Радин истерически шарахнул носком ботинка о ящик стола и, брызгая слюной, пошел в атаку:

– Без году неделю в сыске, а уже голосок прорезался! Это тебе не лицензии у ларечников проверять!! Мы вчера у Нателлы с пятой линии Костю-Волго-Дона взяли! Четырежды в федеральном розыске! Он Канаеву полгривы отодрал!

– Ты чего, контуженный? – опешил Шулый. – Я просто спросил.

Потерпевший, почувствовав недоброе, вынырнул в коридор.

Потемкин поддержал инициативу:

– Просто не так спрашивают! Ты приди, с кока-колой «Лайт», посидим…

– Ну вас, к лешему, – бывший сотрудник УБЭПа хлопнул за собой дверью.

– Не на таких напал! – буркнул гордо Радин, рассматривая впопыхах взятую в руки фотографию. – И вообще, что это за харя на моем столе? – фото он развернул к коллегам.

– По-моему, без вести пропавший какой-то, – поднатужился Штукин.

– Значит я правильно его, как налетчика, показываю всем терпилам. Может срастись, – удовлетворенно сказал Радин.

– Да, некрасиво получилось бы, если бы такого вернули, – вынимая затравленное и оглушенное животное из ящика, сказал Потемкин.

Радин зашвырнул фотографию в глубину ящика вместо щенка.

– Боря, проверь, – мотнув головой в сторону двери, скомандовал Штукин.

Уринсон ухом приложился к косяку и огласил:

– Стоят в коридоре, шепчутся.

– Не доверяют значит, сволочи, – приговорил Штукин.

– Давай-ка через окно его вынесем! – осенило Потемкина.

Уринсон и Штукин вышли из кабинета, насвистывая. Вызывающе прошли мимо Шулого и потерпевшего. Подошли со стороны улицы к окну. Постучали тайным стуком.

– Тук-тук. Не здесь ли торгуют шкурками ондатры? – постучал Уринсон.

– Свои, – отозвался Радин и начал операцию.

– Передавай!

Завернутого в грязное вафельное полотенце щенка Радин начал пропихивать в форточку. На полотенце можно было разглядеть чернильный штамп: «Роддом № 4».