Диалектика художественной формы - Алексей Федорович Лосев

миф, и – мы видим, как осуществляющий их образ динамически движется в сторону, обратную той, в которой они находятся. Там – маленькое осуществление большого предмета, здесь – большое осуществление малого предмета, причем взаимное противоположение большого и малого – диаметрально.

Червяк отвратителен тем, что, представляя собою сплошное чрево и вожделение, он дает в своем выражении и осуществлении гораздо больше, – и притом в диаметрально противоположном направлении, – чем его небольшая идея. Вид же звездного неба создает впечатление возвышенного потому, что фактически осуществленный образ этого неба не дает и малой доли того подлинного, что кроется за этой видимостью, и вид этот оказывается слишком малым по сравнению с той идеей и с тем неизмеримым, что за этим небом кроется [63].

Разумеется, искусство, которое по природе своей всегда символично, отнюдь не страдает от того, что в нем мы находим черты неравновесия между идеей-интеллигенцией и образом. Правда, в формах возвышенного и низменного нарушается равновесие осуществляемого и осуществленного, но зато столь же художественно, и, след., столь же символично выражается это самое неравновесие. Неравновесие – тоже стóит изображать и изображать художественно. И вот, форма возвышенного и форма низменного есть две такие художественные формы.

c)

Наконец, равновесие осуществляемой интеллигенции и фактически осуществленной личности есть прекрасное. Когда в осуществлении нет ничего кроме того, что назначалось к осуществлению, и когда это осуществляемое есть интеллигенция, то это – прекрасное. Отсюда мы видим, что

1) прекрасное отнюдь не то же самое, что эстетическое.

Эстетическое шире: сюда входит возвышенное, низменное, трагическое, комическое и т.д. Прекрасное – один из видов эстетического.

2) Прекрасное – не то же самое, что художественное.

Когда мы мыслим художественное, мы всегда имеем в виду искусство, произведения искусства, т.е. осуществленное творчество. Эстетическое же только еще есть то, что должно осуществиться в виде искусства. Художественное есть осуществленное эстетическое, причем в нем может быть и не только эстетическое. Можно художественно выразить предметы научные, этические, религиозные, социальные и т.д. Значит, прекрасное еще более несходно с художественным, чем с эстетическим. Наконец,

3) прекрасное не то же самое, что красивое, изящное и т.д., так как прекрасным может быть только предмет мифический, интеллигенция.

Старое, морщинистое лицо можно иной раз назвать прекрасным, но оно может быть в то же время не только не красивым, но даже безобразным. Урод – безобразен, но как интеллигенция он может быть прекрасен [64].

5. Ирония, комическое, изящное, наивное и напыщенное

a)

Личность есть выражение, символ. Тут – также свое неравновесие и равновесие с осуществлением. Личность есть осуществление не только эйдоса или мифа, но и их выражения, символа. И выражение также может содержать больше или меньше того, что есть в выражаемом. –

Пусть мы имеем форму, в которой выражена эта несоразмерность выражаемого и выражения, превосходство выражаемого перед выражением.

В выражении содержится меньше, чем в выражаемом. Выражаемая личность, интеллигенция, не вмещается в своем выражении. Это – форма иронии. Иронично то выражение, которое выражает меньше, чем надо, чем предположено выразить. Ирония – там, где выражено как раз это превосходство выражаемого перед самим выражением. В буквальном смысле выраженного содержится не то, что надо было выразить, и даже противоположное этому. Ироническое выражение говорит «да», когда хочет сказать «нет», и говорит «нет», когда хочет сказать «да».

Чтобы яснее представить себе сущность иронии, сравним ее с вышевыведенной категорией схемы. Явно, что в иронии есть нечто схематическое, потому что общее в ней приблизительно так же преобладает над частным, над фактически полученным образом выражения. Но тут есть и существенная разница. В схеме совершенно не стоит никакого вопроса о судьбе этого общего. В схеме говорится лишь о том, что оно не вмещается в свое частное проявление. Общее и частное, выражаемое и выраженное, мыслятся здесь по своей сущности совершенно раздельными, по своему факту совершенно самостоятельными, и только ставится вопрос об их эйдетическом, т.е. отвлеченно-смысловом, взаимоотношении (получающий в дальнейшем ответ в смысле преобладания общего над частным).

В иронии же, во-первых, ставится вопрос о взаимоотношении общего, выражаемого, и частного, выраженного, и решается так же, как и в категории схемы, т.е. общее и тут не вмещается в частное, идея превосходит свой образ.

Во-вторых же, ставится вопрос о судьбе самого общего и выражаемого.

Именно, общее дано тут не только ущербно и недостаточно, но оно само терпит от этого ущерба, перестает быть выражаемым, лишается своей самостоятельности, оказываясь заинтересованным в выражении для того, чтобы существовать. Оказывается, что без этого недостаточного выражения оно и не существовало бы, что оно именно в этой ущербности и утверждает себя, в ней-то и полагает свое бытие. Ирония – только в том, когда я, желая сказать «нет», говорю «да» и в то же время это «да» говорю только для выражения и выявления моего искреннего «нет». Представим себе, что тут есть только первое. Я думаю «нет», а сам говорю «да». Это будет не ирония, а просто обман, ложь. Сущность же иронии заключается в том, что я, говоря «да», не скрываю своего «нет», а именно выражаю его, выявляю его. Мое «нет» не остается самостоятельным фактом, но оно зависит от выраженного «да», нуждается в нем, утверждает себя в нем и без него не имеет никакого значения. Оно как таковое как бы погибает в «да», потому что выражено-то фактически и буквально все-таки «да», а не «нет». Но как раз эта гибель и уничтожение и приводит к тому, что оно себя утверждает в выражении и становится понятным тому, к кому оно направлено.

Итак, от схемы ирония отличается тем, что превосходство идеи над образом трактовано в схеме – отвлеченно-эйдетично, в иронии же – так, что идея должна при этом, несмотря на свое превосходство, уничтожиться в образе и сила ее превосходства направлена как раз к тому, чтобы уничтожаться в образе.

Другое отличие иронии от схемы – понятно само собой, и не стоит на нем останавливаться. Это – то, что ирония предполагает интеллигенцию, а не просто чистый эйдос. Ирония действительно предполагает того или иного мыслящего, волящего и т.д. субъекта (по-нашему – миф) и определенную ориентацию этого субъекта среди других субъектов. Однако тут же мы видим, что сфера иронии – не чистая интеллигенция как такая. Чистая интеллигенция как такая дала бы в соответствующем категориальном контексте возвышенное. В иронии мы имеем в виду не интеллигенцию как таковую, не миф и личность как такие, но именно выражение интеллигенции и личности. «Идея»,