Диалектика художественной формы - Алексей Федорович Лосев

схематическое проявление идеи в образе находим мы и сейчас в рассматриваемой проблеме, но только идея тут у нас – не символ и не интеллигенция, но личность, и идея эта не подчиняется образу, как в безобрáзном, но преобладает над ним, как в возвышенном. Это и есть трагическое.

Что трагическое есть нечто возвышенное, это ясно само собой, потому что тут также идея – личность гораздо богаче, сложнее, глубже, благороднее, чем ее образ, или фактическое осуществление. Однако, это такое возвышенное, в котором малый и несовершенный образ мыслится как самостоятельное начало, как то, что производит синтезирующую сферу идеи и образа.

В возвышенном же малое не имело значения само по себе, и мы сосредоточивались там только на самой идее, как бы вспоминая, что есть за ее пределами что-то очень маленькое и несовершенное, и тем возвеличивая эту идею.

В трагическом, наоборот, вспоминаем мы не образ, но идею, и главное поле нашего внимания – именно образ, и мы, вспоминая великую долженствующую проявиться идею, плачем над жалким образом, в котором воплотилась и не могла не воплотиться идея.

Возвышенное не заинтересовано в осуществлении; оно и с самого начала есть только интеллигенция и после сопоставления с своей осуществленностью мыслится как интеллигенция же. Синтезируются неуравновешенные члены здесь – в сфере смысла; и поэтому не больно, что есть где-то там нечто малое и бессильное. Малое и бессильное переживается не в своем реальном факте, но – в смысле, в уме. Поэтому тут ничего не страшно и ничего не жалко.

Трагическое же живет образом, фактами, личностью. Оно – в сфере осуществления.

Возвышенное же не столько осуществляется, сколько мыслится, созерцается и чувствуется.

Необходимо также отдавать себе ясный отчет и в отношениях между трагическим и иронией. Между ними несомненное родство. И та и другая категория возникают на основе преобладания идеи над образом. Ирония хочет сказать больше, чем говорит, и трагическое значит гораздо больше, чем фактически создает.

И поэтому, в первой подлинное намерение выразить уничтожается в фактическом выражении, так что желавший сказать «нет», фактически сказал «да», хотя ясно стало, что все-таки сказано «нет», и во втором, трагическом, подлинная значимость идеи (напр., благородная личность Эдипа) уничтожается в своем фактическом осуществлении (напр., его жизнь и преступления), так что желавшее быть великим стало малым, хотя и ясным оказалось, что все-таки действовала здесь великая идея.

Но при всем этом сходстве, настолько ясном, что в литературе и в эстетике нередко было даже их полное отождествление, и можно даже говорить о «трагической иронии», все-таки между ними и непроходимая черта, в корне разделяющая их в самой основе, это – то, что ирония есть сфера выражения, трагическое же – сфера интеллигенции и интеллигентных осуществлений. Между иронией и трагическим такая же разница, как между внешним и внутренним, образом и идеей, выражением и выражаемым. –

Другое соотношение существует между трагическим и безобрáзным. Конечно, и тут непререкаемое сходство, данное яснее всего в том, что то и другое ставит ударение на образе. Безобрáзное живет своим образом, который уродует идею, и трагическое живет своим образом который тоже уродует идею. Но тут же видно и их расхождение: безобразное дает уродство так, что идея в нем всегда меньше образа, трагическое же дает уродство так, что идея в нем всегда больше образа.

Конечно, Эдип совершает преступления, и притом самые отвратительные и безобразные преступления. Но все-таки он велик и благороден, и его идея неизмеримо больше того, что он фактически собой представляет. А не будь этого, он был бы просто безобрáзен, и ничего трагического в нем не было бы [73].

c)

Рассмотрим противоположное отношение идеи и образа в осуществляющейся личности. Пусть будет теперь идея меньше образа, идея личности меньше фактически осуществленной личности. Что это значит? Что получится, если мы их возьмем как тождество, как цельность? Мы уже видели, что во всех модификационных категориях этот вопрос может быть решен только при условии, если известна сфера примирения и отождествления обоих неуравновешенных элементов.

В одном смысле подобное взаимоотношение элементов уже было нами рассмотрено. Именно, в категории низменного, или безобрáзного, мы уже находили, что идея подчинялась образу, будучи, правда, идеей чистой интеллигенции.

Теперь у нас не чистая, но гипостазированная интеллигенция, но образ тут также мыслится нами как самостоятельный и превосходящий идею. Но там, в безобрáзном, сферой отождествления была сфера как раз образа, фактического осуществления. Попробуем теперь мыслить сферой синтеза не образ, а идею. Попробуем уродство образа в сравнении с идеей перенести в сферу идеи же, так что синтез будет идейный, а потому, как это мы видели уже не раз, безболезненный, безвредный и как бы нейтральный к фактическому уродству. Это есть юмор.

Он живет нестроением, неудачей, дисгармонией, низменным, безобрáзным. Но он умеет всю эту ущербность переводить в сферу идеи, и потому ему только смешно. Однако это не тот смех, который мы констатировали в комическом. Там это был смех по поводу выражения, по поводу неудачного выражения некоего идеального выражения же. Юмор в этом отношении гораздо глубже. Это смех по поводу неудачного выражения некоторой идеальной личности. Комическое скользит по поверхности жизни, юмор же всегда философичен, и глубина его зависит от того, что он обезвреживает не плохую выраженность того или другого, хотя бы и личности, но плохие личности как таковые.

Отличен юмор и от иронии. Ирония также мельче, ибо относится к выражению сущности, а не к самой сущности, и потому имеет всегда более или менее внешний, поверхностный характер. Кроме того, ирония предполагает невместимость идеи в образе и ее бóльшую насыщенность, и в образе заинтересована она гораздо больше (это есть ее жало), чем юмор, который равнодушен к образу и добродушно подсмеивается над ним.

В этом отношении есть сходство между юмором и наивным, поскольку то и другое обезвреживает недостаточность внешнего выражения и добродушно, – быть может, даже снисходительно, – к нему относится. Но юмор также и принципиально отличен от наивного. Для наивного нужна бóльшая идея и нужно, чтобы мы тут одновременно и переживали его превосходство, по его выразительной идее и сущности, и его недостаточность, по выражению и внешней форме. Наивное существо, какую бы сущность собой ни представляло, имеет всегда в идеале большие выразительные возможности; оно должно было бы очень хорошо выразить свою сущность. И вот, оно выражает ее недостаточно. Зная, что оно в идеале могло бы выразить много, но не выражает, мы ему это прощаем и завидуем его идеальным возможностям. Совсем другое – юмор.