Бриллиант в мешке - Юлия Винер

Он на нее костылем. Она рукой защиту выставила, как в карате, он даже покачнулся. Не дай Бог сверзится дедуля, хлопот не оберешься!

Но я уже видел, как Ирис умеет с травмированными справляться, чтоб не повредить. Пока он костылем махал, она проскользнула со спины, обхватила за туловище, коленкой под зад и аккуратно спустила его на две ступеньки вниз. Толкнула легонько в спину, катись, говорит, старый, и не возвращайся! Тебя здесь не хотят!

Пошел. Ковыляет со ступеньки на ступеньку, бормочет что-то, потом обернулся к двери и крикнул:

– Меня здесь еще захотят! Да поздно будет! Пожалеешь, Чериковер!

Чего-то еще говорил, но я открыл дверь и впустил Ириску.

8

Как-то я совсем разучился быть один. Происходят какие-то нежелательные изменения.

Всегда любил находиться сам с собой, это подходит к моему характеру, особенно после коммуналки, где мы жили с родителями в детстве, там одному получалось побыть только в туалете, да и то гнали. И у меня вся взрослая жизнь была так устроена, чтоб хоть на время оставаться одному, благодаря болезни была такая возможность, поскольку на работу не ходить. Правда, когда дети были в доме, маленькие еще, случалось иногда удаляться к матери, хоть и не идеальный выход, но все же лучше. За это, как известно, у дочери претензии, но вижу, что повзрослела и у нее проходит.

А здесь последние годы стало совсем хорошо. Дети из дому ушли, а Татьяна иной раз как закатится на две смены подряд – у меня просторное время чуть не на сутки. Что я особенно любил, это что находишься один, но при этом всегда знаешь, что она рано или поздно придет. И я одиночества не только не боялся, наоборот, ждал, чтоб ушла.

По-моему, насчет одиночества, как и во многом, это сильно преувеличено. Некоторые вообще не могут ни минуты оставаться сами с собой и непременно либо телевизор, либо хотят сбиваться в стадо. На миру, говорят, и смерть красна. Не знаю пока, про смерть может, и так, но жизнь на миру меня не устраивает. И одиночества от этого не меньше, а, наоборот больше, образуется его тяжелая общая масса, и тогда действительно страшно.

Особенно много про одиночество в книжках, как люди от него переживают и какое это ужасное состояние. А по-моему, совсем не ужасное, а самое нормальное. Как и должно быть. Я уже говорил про клетки, как люди каждый в самом себе как в клетке сидит и наружу только выглядывает, а по-настоящему изнутри знает только про себя и с другими соприкоснуться не может. Так это устроено, и спорить не приходится, потому что не с кем, а назвать можно как угодно, хоть, пожалуйста, и словом «одиночество». Во всяком случае, я так чувствую. Разбить эту клетку нет никакой возможности и выйти из нее можно только на тот свет или временно под влиянием химии, отсюда наркотики, выпивка и все такое, но одиночества этим не убьешь, только здоровье портить. Разве только некоторым сумасшедшим удается разбить эту клетку, думаю, именно из-за дикой паники, что приходится быть один на один с самим собой. Но там, куда они из нее выскакивают, им уж, я думаю, не до одиночества.

А мне в моей клетке вполне комфортно. И я это называю не «одиночество», а «духовная свобода». В компании разве только в картишки или выпить иногда, и еще не известно, какой пойдет разговор, скажут ли что-нибудь, или так треп. А сам с собой уж точно никогда не соскучишься, во всяком случае я.

Единственно только с женщинами мне никогда не бывает скучно, но это отдельная ситуация. И даже с Татьяной я практически никогда не скучал, хоть и блажил раньше, неинтересно, мол, смотреть. Вот и доблажился. Позвонила с работы и сказала, что вечером домой не придет, отправится, значит, к своему Йехезкелю, а ко мне придет ночевать Галка.

Эта, понятно, приведет Азама, но неужели и он останется ночевать? И этот араб будет с моей дочерью у меня в салоне на диване? Нет, не могу допустить.

Ириска побыла, позанималась со мной, разогрела мне поесть, про старика особо не расспрашивала. Сказала только, могу тебя понять, я его видела в больнице, противный дед. И убежала к своему Эйялю с детками. Славненькая тайманочка, умненькая и красоточка, но ясно, что ей не до меня.

Остался один, и надо же! Мне скучно.

Больница, что ли, меня так разбаловала и все последние события, когда вокруг все время крутился народ? Совсем пропало всякое настроение. И лежать неохота. Работать пока не могу, больно стоять, да и сидеть тоже. Не говоря уже, что просто не хочется, глянул на свои тряпки, и даже противно стало. И начатое панно стоит, скучное, как и было.

Может, Кармелу позвать? Прислушался к себе внимательно, не возникнет ли что. Жена ушла, имею полное право. Про голос Кармелин постарался не вспоминать, а только все хорошее, какой у нее зад круглый и крепкий и как она в больницу приходила, принесла кускус и старалась меня развеселить. Но нет, не возникло, а если и есть немного, то не к ней.

И вообще напрасная идея, все равно я сейчас не гожусь. А просто так, для разговора, мне не Кармелу нужно. И это жаль. Таня правду говорит, Кармела добрая женщина и все умеет. Как вспомнил эти Танины слова, как она сказала, буду, мол, рада, если у вас с ней что-нибудь получится, и совсем стало скучно.

Бедро побаливает, но далеко не так, как раньше. Настоящей причины принимать перкосет еще нет, но подумал, что скоро явится Галка со своим арабом и опять будем сражаться, а я совсем не в форме. И хочу говорить с ними не лежа, а хотя бы сидя, чтоб они надо мной не нависали и не смотрели на меня сверху вниз. Лежа вообще невыгодная позиция для разговора, как будто тебя уже сбили с ног и слова твои ничего не значат. Поэтому все-таки приму одну.

9

Конечно же, это было только временное настроение, от усталости, и дед разозлил.

Принял таблетку, отдохнул немного, и все прошло. Опять смотрю на вещи положительно и доволен, что остался один. И с любопытством жду, что Азам придумал, но тем временем решил все-таки найти для камней подходящий тайник.

Отдам или не отдам – это видно будет, а пока под подушкой им делать нечего. Едва уберег их, когда Ириска хотела перестилать постель. Улегся поскорее и сказал, что крошек там нет, все в порядке и мне вставать неохота. Она поругала за капризы, но я лежал твердо, отстала.

Ищу место, ползаю потихоньку по квартире и не нарадуюсь, какая она у нас симпатичная. То есть не у нас, а у меня теперь. Если Татьяна окончательно решит уходить, квартиру ей не отдам. Судиться буду, но не отдам. Но она и не потребует, а уж судиться точно не станет. А главное, и не уйдет.

Но все равно. Моя квартира.

Здесь люди, особенно восточные которые попроще, про квартиру говорят «дом», «я купил дом», а купил-то всего квартиренку где-нибудь в стандартном строительстве. Но говорят правильно. Это и есть мой дом. Единственная моя защита. Страна – не знаю, город – не знаю, а дом мой. Чтобы я отсюда уехал? Когда здесь каждый уголок обжит и прилажен для моего вкуса и удобства? Опять двигаться, опять где-то обживать? Опять новый язык учить, когда и этот-то только-только? Ни за что.

Эта квартира как-то с самого начала, как я глянул, вижу – моя. И ведь что смешно. В ней ведь до нас люди жили, не одно семейство сменилось, и каждое рассматривало ее как свою. Дети в ней рождались, которые и стен других не знали, вот, как, например, у кого мы эту квартиру купили. Люди нам втройне чужие – раз, что вообще незнакомые, два, что здешние, и три, что восточные выходцы, парси, то есть из Ирана, а не европейцы, как мы. С четырьмя детьми в этой квартирке ютились и вот переезжали в отдельный дом, отец-парси из кожи вон вылез, извернулся, взаймы набрал где мог и построил. Не буду говорить, как он меня при этом нагрел, какие долги на квартире оставил, но дети-то его в этой квартире каждую трещинку в потолке знали, каждую плитку на полу, каждый бугорок на стене. Один мальчишка, может быть, лежал ночью, смотрел на этот бугорок, как по нему ходят уличные отсветы, и воображал себе какие-нибудь горы и долины… Ему этот бугорок и вся квартира были свои и родные.

А теперь я точно так же про эту квартиру чувствую, говорю «мой дом», будто ничей другой и не был. И через это мы с ним и с его бандитом-папашей тоже стали вроде как родственники. Но взять долги с этого родственничка нет никакой возможности, я его встретил раз на рынке, а он только смеется, не будь, говорит, фраером.

А ведь квартира это не просто недвижимая собственность, купил-продал. Если съемная, то тогда, конечно, не так, но собственная – это твое место на земле, твое жизненное пространство, и другого у тебя нет.

И это при том, что квартиры, они изменщицы не хуже женщин. Вот только что в ней жил Хаим и считал, что она совершенно его, Хаимова, квартира, просто разделить их нельзя, и вот съехал Хаим, и въехал Эфраим, поставил свою мебель – и тут же она к нему приспособилась и стала как будто его, а от Хаима даже воспоминания не сохранила, тем более сделали ремонт. Кто знает, может, квартиры как воздух, кто им дышит, тому и принадлежит, а на самом деле ничей.