Бриллиант в мешке - Юлия Винер

И будем мы все жить-поживать в европейской цивилизованной стране, в прекрасном городе Лондоне, и никто не посмотрит, евреи мы, арабы, русские или кто еще. Не жизнь, а разлюли-малина.

– Так, – говорю, – все ясно. Ты все замечательно обдумала. И за нас, и за брата, и за арабских родственничков. Теперь скажи мне только одно.

– Что, папаня?

– На какие шиши ты собираешься все это производить? Не говорю про переезд для такой кучи народу, не говорю даже, на что там жить, но адвокат этот оформляющий, он что, по знакомству будет делать? Или у твоего Азама денег очень много?

– У Азама есть тысяча долларов.

– Да, – говорю, – су-урьезная сумма.

– Ладно, папаня, не смейся, мы на эти деньги на Кипр слетаем. Правда, маловато, и если бы ты подкинул пару сотен, то было бы хорошо, а не плохо.

– А-ха, – говорю, – пару сотен. А если не подкину?

– Жаль будет, но все равно.

– Ты мне можешь объяснить, почему такая срочность? Неужели, не дай Бог, успела, беременная уже?

– Нет, – смеется, – не успела. Но собираюсь. Представляешь, каких мы наделаем красавчиков смешанной расы!

– Дворняжек, – говорю.

– Пусть дворняжек, но многих благородных кровей.

– Но тогда почему такая срочность? Поживите так, ладно уж, если загорелось.

А она мне в ответ теми же словами, как я когда-то говорил:

– Нет, мне настоящий муж нужен, а не так. Иначе одна нервотрепка.

– Почему, – говорю, – нервотрепка? – хотя теоретически с ней согласен. – Познакомитесь хотя бы. Может, тебе тогда и в Лондон расхочется. В крайнем случае поедете в Лондон, там и поженитесь, если не одумаешься.

– Нет, папаня, – говорит твердо. – В Лондон ехать надо в порядке, уже поженившись. И он именно тот муж, которого мне надо. Я хочу жить с ним всегда, и жить хорошо, и чтоб вам всем было хорошо. Поэтому мы сделаем так, как я говорю. Мы с Азамом поженимся, и все мы уедем в Лондон.

Вон какая у меня дочка! Никуда я ехать не собираюсь, и весь план ее детский и глубоко не отвечает существующей действительности, но какова! Вся в меня. И отчасти в Татьяну.

5

Точно, больница меня очень расслабила.

Вместо того чтобы злиться на глупую девку, которая решает за других, никого не спросясь, составляет нереалистический план действий и даже не принимает во внимание ситуацию с Татьяной – как она это видит, мы все уедем, а Татьяна останется здесь с хахалем? или хахаль тоже с нами поедет? – вместо того чтобы выругать и послать подальше, смотрю на нее и не могу не любоваться.

Но вопрос денег по-прежнему стоит на повестке дня, и я намерен до конца ей все разжевать, чтобы поняла наконец, какую выдумала бредятину. И говорю:

– Ну, ладно. Предположим, я позволю тебе выйти замуж. (Тут она немного улыбнулась, но смолчала.) И даже в Лондон уехать. И дам пару сот долларов на Кипр. (Спасибо, папаня, говорит.) И предположим, все мы согласимся уехать. Но все же скажи мне, на какие деньги ты будешь нас переселять? Хотя учти, лично я категорически против и не сдвинусь с места.

Она как сидела рядом на кровати, так и уткнула мне голову в грудь.

– Папа, – говорит мне прямо в пижаму и, слышу, со слезами, – я знаю, ты ко мне не так хорошо относишься и считаешь, что я гадюка неблагодарная. А мне не будет счастья, если я вас тут брошу. И Азам то же думает про своих. Мы не можем вас бросить.

Тут уж и я чуть слезку не пустил, спасибо, ей не видно. Глажу ее по голове и говорю:

– Да где же не отношусь, чего выдумываешь. А что мы с тобой цапаемся, не обращай внимания. Я тебе по молодости прощаю.

Она подняла голову, смахнула слезы и говорит:

– Правда? Я так рада.

– И я, – говорю, – рад.

– Я тебя обниму?

– Обними, – говорю.

Пообнимала она меня, а я ее снова по голове погладил, но обнимать не стал, слишком много на ней голизны. Потом отпустила и опять села напротив.

– Папа, – говорит (папаней звать перестала!), – ты себе не представляешь, как я его люблю! Ты не представляешь… – и даже кулаки стиснула.

– Ладно, – говорю, – ладно.

Меня от всего этого немного корежить начало.

– Нет, ты не представляешь, какой это человек! Он такой… такой… таких больше нет на свете!

– Ну ладно, ладно, – говорю, потому что ей в этот момент разумного слова не втолковать.

– И ты не должен отказываться, потому что мне счастье только с ним, а здесь никак нельзя, замучат, а там я сама замучаюсь за вас, какое же это будет счастье, и ты должен согласиться, и мама, потому что…

Мне стало совсем не по себе. Столько чувств, и это от дочери Галки, от которой кто бы мог ожидать. К тому же и притомился порядком, и травма разбаливается все сильней. Хотелось бы проявить деликатность, но она никак не принимает во внимание, что у меня все еще слабость, и дальше продолжает меня убеждать на ту же тему. Пришлось перебить:

– Галочка, принеси стакан воды, лекарство приму.

Она крикнула:

– Азам, пожалуйста, принеси отцу водички! – И начала было продолжать, но спохватилась наконец: – Ты не устал, папа?

– Есть немного, – отвечаю.

Азам принес воды, я проглотил перкосетину и говорю им:

– Все, друзья, на сегодня серьезные разговоры придется закончить. Я буду отдыхать. А ты, дочка, подумай, какой я тебе вопрос задал, что вы на эту тему думаете делать.

Галина поднялась с кровати, взяла своего Азама за руку и говорит:

– Сейчас уйдем. А на эту тему мы уже всё обдумали и знаем как. Азам всё выяснил и просчитал. Ты отдыхай, а мы попозже зайдем, и он тебе объяснит все детали.

– Какие детали, о чем ты говоришь?

– Ну, папа, понятно же о чем. О твоих камешках.

6

Так разволновался, что первый перкосет подействовал слабо. Даже боль мало смягчил, тем более нервы. Пришлось принять еще таблетку, только тогда создалось нужное настроение.

Я еще раньше описывал, какое это прекрасное лекарство, как оно поворачивает тебя лицом в положительную сторону. Правда, последнее время начинаю замечать, что действует слабее и приходится увеличивать дозу.

Действие перкосета такое, что неприятности отходят на задний план, а голова остается ясная, но мысли направлять не надо, о чем само думается, о том и думаешь. Организм сам знает, что ему нужно, и в данный момент не позволяет мне рассматривать волнующие меня темы. Лежу, прикрыл глаза и наблюдаю внутри себя, как постепенно сокращается боль.

Наглядно вижу, вот тлеет черно-красный очаг в бедре, иногда посылает языки в разные стороны, и малые очажки в шее и между лопатками, и вот они начинают бледнеть, слабеть, уменьшаться в размерах. Боль не то чтобы проходит, а как будто утекает куда-то в дальний конец длинного туннеля и уже почти не болит, а только нудит. Не проходит, сидит там, но на расстоянии кажется маленькой и нестрашной.

Меня боль вообще давно уже не пугает. Это моя старая не скажу приятельница, но близкая знакомая.

В принципе я считаю, что боль – это исключительно ценное изобретение природы, автоматом предупреждающее нас, что в организме что-то не в порядке. Как что нарушилось, подпортилось, малейшая угроза – палец чуть поцарапаешь, и уже больно. Сразу зажигается красный сигнал. Хотя, казалось бы, что такое царапина на пальце, большое дело, но живое устройство очень себя оберегает. А вдруг из царапины вытечет много драгоценной крови? А вдруг туда заражение какое-нибудь попадет? Так что к сигналам этим нужно прислушиваться. Да и поневоле прислушаешься, природа так устроила, что не прослушаешь, сквозь сон услышишь. Ничто так не привлекает внимания к собственному организму, как боль. Когда она есть, ничего другого вокруг словно и нету.

Но я эти предупреждения слушаю всю почти жизнь, и, по чести сказать, порядком надоело. Ну, предупредили раз, предупредили два, три, десять наконец, может, хватит уже? Уже знаю, усвоил, что есть серьезный непорядок, и знаю какой, полностью отдаю себе отчет. Что толку предупреждать, когда починить нельзя, ни сам организм не может, ни снаружи никто? Но автомат, он и есть автомат, резонов не понимает, надо не надо – шлет сигналы. Чем сам же себе наносит большой вред, поскольку боль для организма это яд.

Смолоду я эти сигналы очень тяжело переносил. Такие боли иногда бывали, что думал – как же я с этим жизнь проживу? Мне же еще жить и жить, я не вынесу. И вот, пожалуйста, благополучно подхожу к половине века. А говорят, к боли нельзя привыкнуть. Еще как можно! Если бы у меня в молодом возрасте так болело, как я теперь каждое утро просыпаюсь, я бы в панику пришел. И приходил, хотя тогда совсем не каждое утро бывало. А теперь принимаю в порядке вещей и просто делаю зарядку. Поэтому и новую боль от травмы принял относительно спокойно, и если и переживал вначале, то больше от тревоги, какой у меня будет прогноз. А когда понял, что прогноз нормальный, то теперь отношусь без суеты, тем более у меня есть перкосет.

Прежде, когда там жил, хороших средств от боли не было, а только такие, которые разрушают пищеварительный тракт, но я терпел и избегал по возможности, благодаря чему пищеварение сохранил.