Гретель и тьма - Элайза Грэнвилл

Однажды она возвращается с горстью фасолин. Они сухие и очень жесткие, сморщенные, как пальцы, которые слишком долго продержали в ванне.

– Вот тебе, Криста, подарочек. Почти Рождество уже. – Она выдает мне четыре штуки, отсчитывая их, будто это золотые монеты. – Кто знает, может, окажутся волшебными.

– Их съесть можно. – Даниил протягивает руку. Я зажимаю фасолины в кулаке:

– А что, если они и впрямь волшебные?

– Глупости.

Раз он так сказал, не дам ему нисколько. Есть я их тоже не буду, потому что в сказке мать сказала Джеку, что он глупый – обменял старую корову на горсть бобов, зато вон что случилось, когда он их посадил. Грет сажала такие вот бобы двойным рядом и приговаривала: «Один сгниет, один схороним, один голубке, один вороне». А когда они прорастали, на каждом побеге было много-много стручков, а в каждом стручке – по пять или шесть гладеньких зеленых фасолин.

– Поживее давай лущи. – Грет гремит сковородкой. – Не весь же день тебе.

– Не хочу. Не буду. Не люблю фасоль.

– Через «не хочу». От фасоли ты вырастешь большая и сильная.

– Наплевать.

– Тебе говорено уже было… – Грет наклоняется подобрать фасолины, которые я спихнула на пол, —.. что бывает с людьми, которые считают, что им наплевать. Помнишь?

– Нет. – Я складываю руки на груди.

– Наплеваке не дали плевать, – напевает она, раскрывая стручок.

Наплевака теперь висел,Наплеваку – в котелИ варили, пока не сопрел.

– Глупости. Никто людей не варит. Таких больших котлов не бывает. Все равно фасоль гадкая. На вкус как гусеницы. Не буду я ее есть.

– Будем надеяться, что никогда и не придется, коли так. – Грет сгребает пустые стручки. – Я тебе рассказывала сказку про нищую старуху, у которой вообще-вообще нечего было есть, кроме нескольких сухих старых бобов, что завалялись у нее в буфете?

– Не хочу слушать. – Зажимаю руками уши, но оставляю маленькую щелочку между пальцами – чтобы протиснулся голос Грет.

– Конечно, – продолжает Грет, а сама режет укроп к фасоли, – старуха захотела их приготовить. Собрала хвороста для очага и подложила соломы для растопки. Пока ждала, чтоб огонь занялся, бросила те бобы в кастрюлю. И так получилось, что один боб упал на пол и лежал рядом с соломинкой, а старуха и не заметила. И тут выскакивает из огня горящий уголек – прямо между соломинкой и бобом. Соломинка и говорит: «Друзья мои, как вы здесь очутились?»

– Глупости. Солома не разговаривает.

– А я думала, ты не слушаешь. – Грет принимается скоблить кухонный стол. – В общем, уголек ей отвечает: «Мне повезло, я выпрыгнул из огня, иначе сейчас бы уже умер – сгорел дотла». А тут и боб отозвался: «И я тоже сбежал, цел и невредим. Если бы старуха закинула меня в кастрюлю, я бы стал похлебкой, и никакой мне жалости – как моим товарищам».

Я убираю руки от ушей.

– Чего ты хорошую сказку не расскажешь?

– А чего ты мне бобы не лущишь? – огрызается Грет. – Сказки нельзя бросать на полпути, так что дай доскажу, раз уж начала. Ну и вот, соломинка – как кое-кто из моих знакомых, – когда помянули похлебку, задрала нос…

– У соломы нет…

– «Мне тоже грозила смерть, – сказала соломинка. – Старуха убила всю мою семью. Схватила сотню разом и всех спалила живьем. Мне повезло, я у нее между пальцев проскочила». И вот боб, уголек и соломинка решили сбежать и вместе пытать счастья. Не успели они отойти подальше, как на пути им встретился ручей. Моста через него не было, и соломинка растянулась поперек, чтобы остальные могли перейти на другой берег. Но уголек застрял на полдороге – напугался от шума воды, и соломинка занялась и переломилась пополам, упала в ручей. Уголек тоже упал, в воде зашипел да испустил дух. А боб, глядя на них с берега, так хохотал, что лопнул. Ему повезло: у ручья остановился отдохнуть портной, а был он добросерд – сшил боба обратно. Но нитка у него с собой была только черная, и потому у всех бобов есть на пузе черный шов.

– Дай глянуть.

– Не дам. – Грет убирает кастрюлю подальше от меня. – Пока не научишься доедать и не ныть.

Как-то вечером в воскресенье Лена возвращается улыбчивая и довольная: ей предложили новую работу.

– Там есть топчан на солнце, представляешь… и я смогу накраситься.

Эрика страшно сердится.

– Ты спятила? И так все хуже некуда, так еще и последнее самоуважение терять?

– Не надо так. Я ж просто хочу опять одеться красиво и в чистое…

– Если только тебе дадут одеться, – говорит Эрика, и рот у нее перекашивает.

Лена жмет плечами.

– Всего на полгода. А потом меня отпустят домой.

– С каких это пор их обещания хоть чего-то стоят?

– Я по крайней мере почувствую себя женщиной, а не скотиной.

Я сижу на краю кровати и делаю вид, что опять починяю Лотти руки и ноги, а сама слушаю изо всех сил. Может, я стала скотиной, а сама не заметила, потому что ногти мне теперь приходится обкусывать, чтобы не превратились в когти. Когда Эрика с Леной принимаются кричать друг другу скверные слова, я выбираюсь наружу и бегу к пустому птичнику, а бобы – при мне. У каждого и впрямь есть черный шов на брюшке, и та история была взаправду, может, и остальные тоже? Выбрав место рядом с металлическим столбом – чтобы волшебным бобам было по чему карабкаться, – принимаюсь рыть. Земля вся промерзла. Ямки у меня получаются не такие глубокие, как у Грет, но поверх потревоженной почвы я накидываю снег.

– Один сгниет, один схороним, один голубке, один вороне, – проговариваю я ее посадочное заклинание – трижды, чтобы уж наверняка.

А потом думаю, не сходить ли мне в башню к дяде Храбену. Там пирог, ириски, и я схитрю и стащу у него свои жакеты и красные варежки с вышитыми белыми снежинками – их мне Грет связала. Но поздно: Эрика уже идет за мной, согнувшись под ветром, а глаза у нее красные от слез. Я молча иду с ней в наш сарай. Когда сплю, я вижу во сне, как влезаю по бобовому ростку, выше и выше, рассвет за закатом, зима за зимой. И наконец добираюсь до верха и попадаю в волшебную страну великанов, арфы там играют колыбельные, гусыни откладывают столько золотых яиц, что хватит на шесть завтраков, но тут обнаруживаю, что кого-то забыла внизу. Однако бобовый росток увял и умер. Я не могу вернуться.

Просыпаюсь грустная, а когда бреду мимо птичника, никаких ростков не видать, а в сказке про Джека он вырос за ночь. Может, он не растет, потому что я забыла сказать за бобы спасибо. А теперь всё. На Рождество Эрика дарит мне кроватку, сплетенную из соломы, – для Лотти.

Всякий раз, когда папа возвращается с охоты, Грет делается гадкая. Лицо у нее краснеет. Завтрак пригорает, и она швыряет тарелки в мойку.

Под дверь из наружной комнатки, где хранится добыча, подтекает кровь. Дверь на замке, как у Синей Бороды; я заглядываю в замочную скважину и вижу оленя с грустными глазами, фазанов и зайца, они висят на громадных крюках под потолком. По ночам коты слизывают кровь, а она с каждым днем все темнее. В следующее воскресенье папины друзья-охотники приедут на ужин и будет жареная оленина и Hasenpfeffer[91] с картофельными тефтелями и Blaukrauf [92].

– У меня только одна пара рук, – говорит Грет в потолок, точа здоровенный тесак и раскладывая ножи. – Господи, в этом доме навалом дел и без игры в мясника. – Она делает мне злые глаза. – Не путайтесь под ногами, девушка, будьте любезны.

Я выбегаю наружу и возвращаюсь, только когда старик с мальчиком зашли за головами и лапами, которые Грет не нужны. На кухне пахнет ржавым железом. Над здоровенными сковородами с мясом мельтешат несколько мух.

– Все в дом, все в дом. – Грет поспешно прячет деньги в карман. – В наше время много кому приходится довольствоваться блокадной бараниной.

– Баранина – это из овцы.

– Собачатину я имею в виду. Вот что такое блокадная баранина: собачатина. – По ее голосу непонятно, она сердится все еще или нет. Грет иногда кладет Pfeffernüsse в Hasenpfeffer, и хотя само заячье рагу я есть не буду, имбирного печенья, которое идет, чтоб соус был гуще, я себе хочу немножко.

– Хочешь, я тебе зелень соберу, Грет?

Она смаргивает.

– Так-то лучше, скажу я. Да, тимьяну бы, Криста, и несколько веточек розмарина. А, и два лавровых листочка – с того дерева, которое в глубине сада.

В награду я получаю горсть печенья. Прошу рассказать сказку, и в ней все грохочет и лязгает.

– Жила-была красивая молодая дева, обещанная мерзкому жениху. Однажды пошла она его проведать – по пепельной тропке, просыпанной к его одинокому черному дому в чаще темного-претемного леса. Дома никого не было кроме старухи, которая сказала деве, что жених ее – разбойник, и велела ей бежать домой со всех ног. Но та глупая девка… – Тесак падает на кость, и осколки разлетаются в разные стороны. Грет утирает пот со лба краем фартука, заляпанным красным. Она могуче шмыгает носом… – Глупая девчонка – как и многие прочие – и ухом не повела, а потом уж поздно было: мерзкий жених и его дружки уже стояли на пороге. Старуха только и успела спрятать деву за бочкой. Злодеи вошли в дом, betrunken wie Herren[93], и втащили за собой юную девушку. Сначала они заставили ее пить с ними вино: стакан красного, стакан белого и стакан черного. А потом стащили с нее красивые одежды и свалили в кучу, чтоб потом продать на базаре. А потом… – Грет вдруг умолкает. Откашливается и косится на дверь.