Кабы я была царица... - Вера Колочкова

– Ну, вам не открыли, так мне откроют, – решительно поднялся со стула Иван. – Разберемся. Только у меня к вам одна просьба будет – из квартиры прошу ни в коем случае не выходить! Вячеслав, ты остаешься за старшего. Что бы ни было – из квартиры ни шагу. Помешаете только. Понял?

– Понял… – кивнул Славик, вмиг проникшись возложенной на него ответственностью.

Иван быстро вышагнул из комнаты, пошуршал чуть в прихожей, и вскоре они услышали тихий звук аккуратно захлопнувшейся двери. Все втроем, почему-то на цыпочках, вышли в прихожую, приникли головами поближе к двери. За дверью было тихо. То есть абсолютно тихо. Вера Константиновна посмотрела на Соню, прошептала удивленно:

– А как он в квартиру-то к ним попадет? Дверь будет взламывать, что ли?

– Я не знаю… – так же шепотом ответила ей Соня. – Если б взламывал, слышно бы было, наверное…

Впрочем, тишина эта продолжалась недолго. Пространство за дверью прорвалось звуками совершенно неожиданно – резко и сразу. И не скандалом даже, а возмущенным на одной ноте разноголосьем, производимым Люсей и ее мужем Серёней. Правда, возмущения в этом разноголосье как раз слышалось маловато – больше досады и обиды. Крикливой Люсиной, отборно-матерной Серёниной. Наверное, им и не оставалось ничего более, кроме как выражать словами свою досаду и обиду. Наверное, они тихо-мирно поужинать собрались в обретенной для себя на ближайшие полгода кухоньке, а тут…

– Еще одно слово, и спущу с лестницы… – пророкотал над всем этим многоголосьем спокойный голос Ивана. – Или в отделение ближайшее сдам. Вы хотите в ближайшее отделение, господа проходимцы? Я думаю, вас там очень счастливы будут видеть, а мне спасибо скажут. Может, еще и грамоту почетную потом дадут…

Торопливо-бормочущее шуршание вниз по лестнице было ему ответом. Славик не выдержал, чуть приоткрыл дверь, и Соня с Верой Константиновной тут же, вытянув шеи, выглянули из-за его плеча. Однако ничего толком увидеть уже не успели. Мелькнул лишь Люсин чемодан на колесиках с торчащими из него в разные стороны тряпочными лохмотьями, подпрыгнул на последней лестничной ступеньке и скрылся из поля зрения.

Иван обернулся к ним, улыбнулся своей каменной улыбкой, протянул руку:

– Ну, вот и все. Прошу обозреть апартаменты. Может, эти милейшие люди уперли чего второпях? А то я им всего три минуты на сборы дал, мало ли…

– Ой! Тетрадка! Мамина! – тихо охнула Соня и, оттолкнув Славика и вылетев на площадку, пулей помчалась в освобожденную квартиру.

– Господи, да не нужна им твоя тетрадка! – махнула ей вслед рукой Вера Константиновна. – Подумаешь, тетрадка… Лучше бы спасибо человеку сказала!

– Ой, да… Спасибо вам, конечно… – затормозила уже в дверях Соня.

– Да на здоровье, – вежливо и чуть шутовски поклонился ей Иван. И даже слегка ножкой шаркнул, что совсем уж не вязалось с его твердокаменным и сериально-бандитским обликом. Потом добавил, будто извиняясь за принесенные неудобства: – Я вам тут замок слегка попортил, сейчас исправлю… У вас отвертка есть?

– Что?! – моргнула испуганно Соня, отступая в прихожую.

– Ну, отвертка… Такая штучка железная с ручкой…

– А… Наверное, есть… Я не знаю! Вы посмотрите пока на антресолях, я сейчас!

Мамина тетрадка, слава богу, валялась на полу, никому не нужная. Как выбросил ее разъяренный Серёня из сумки, так и лежала неприкаянно под фикусом. Права Вера Константиновна – зачем Люсе и ее мужу Серёне старая коленкоровая тетрадка, исписанная мелким маминым почерком? Вовсе она им не нужна. И билеты оказались на месте, меж хрупкими пожелтевшими страницами.

… Застряла жизнью в промежуткеМеж зеленью и желтизной…

Почему-то глаз выхватил сейчас именно эти две строчки. С той самой страницы, где билеты лежали. Мама эти строчки про себя, скорее всего, писала. Конечно же про себя, про кого ж еще… Наверное, странное это состояние – меж зеленью и желтизной. Никакое. И ни там, и ни сям. И ни названия, ни цвета этому состоянию нет. Молодец, мама. Хорошо сказала. Очень хорошо…

Острая жалость и к маме, и к себе, и к сестрам Вике и Тамарочке вдруг захлестнула, свилась давешней холодной веревкой внутри, ударила по коленкам, и Соня медленно сползла по стене, прижимая к груди тетрадку. И заплакала – тихо, скорбно, безутешно. Доконало ее в конце нервного напряженного дня состояние этого маминого промежутка. И своего, наверное, тоже. Иван выглянул из прихожей, подошел поближе, встал перед ней горой:

– Эй, вы чего это? Все ж уже позади…

– Вы… вы не понимаете, Иван… – вдруг тихо надрывно произнесла Соня и заплакала того горше, размазывая дрожащими пальцами слезы по щекам. Слезы были горячие, обильные и… странно сладкие. Наверное, они были оттуда, из безымянного промежутка, которому нет названия? Где барахтаешься и никак не можешь из него в нормальную жизнь выпасть?

– Что я не понимаю? У вас еще что-то случилось, да? Вас еще кто-нибудь обидел? – присел он рядом с ней на корточки.

– Да никто меня не обидел! Просто… просто я не могу больше так жить… Не могу, и все! Я не знаю, как мне жить дальше! Я не могу, не могу…

– А почему не можете-то? Кто вам мешает?

– Да никто мне не мешает! И… и я никому не мешаю! Просто… Я не умею жить среди людей, понимаете? Вернее – среди таких людей… Ну почему, почему они все… такие?

– Хм… Не понял… Какие – такие?

– Злые, жестокие, вечно на ком-то самоутверждающиеся, друг друга ненавидящие… Никто кругом не любит друг друга! Вот за что они со мной так, объясните? Я их пустила, я им слова не сказала, а они меня – за шиворот…

– Это вы о ком сейчас? Об этих жуликах, что ли?

– Да если бы и о них…

– Так а чего о них говорить-то? Нормальные, в общем, ребята… Находчивые, и не без криминальных способностей. Можно сказать, рядовые-типичные. Сейчас много таких развелось…

– Вот именно – типичные! И… и все кругом – такие же… Я… я просто боюсь жить среди людей! Мне кажется, я никогда не смогу среди них жить… Я не научусь…

– Ну-у-у… – вдруг ласково-насмешливо протянул Иван, чуть тронув ее за плечо. – А куда ж вы денетесь, Соня? Это вы зря так говорите. Люди, они люди и есть. Они всякие бывают… Иль вы хотите, чтоб мы все счастливыми птицами в небе летали, осеняя друг друга крылами? Человек, мол, рожден для счастья? Как птица для полета?

– Не смейтесь! Не смейтесь надо мной! – вдруг сквозь слезы выкрикнула Соня и икнула сердито. – И вообще… Помогли – и спасибо вам. Идите домой, спасибо. Я вас тоже боюсь…

– Меня?! – искренне изумился Иван, ткнув себя в грудь острием отвертки. – А я-то вам что плохого сделал?

– Да ничего! Просто я всех, всех боюсь! Всех людей, понимаете? Я… ни с кем разговаривать не умею, общаться не умею! Правда, иногда мне кажется, что умею, но меня тут же называют как-нибудь обидно…