Мечи и темная магия - Стивен Эриксон

Конечно, не так. Во-первых, крыша будет гораздо ниже: крышка ящика, если вы из тех счастливчиков, которых хоронят в гробу, или вовсе никакой крыши — комья земли прямо на лице. Во-вторых, вы этого не увидите. Потому что будете мертвым.

Но все равно невольно задумываешься. Прежде всего температура. Дерн превосходный изолятор: зимой не пропускает холод, летом — тепло. Зато влагу пропускает прекрасно. Вот и думаешь, лежа на спине: если меня похоронят в толстой рубашке, о жаре и холоде беспокоиться не придется, зато с сыростью будет проблема. Проникает в самые кости. Недолго и простыть до смерти.

Когда лежишь так — а все остальные крепко спят: их не мучит ни любопытство, ни воображение, или они за день так уработались, что ничто не помешало им уснуть, — начинаешь слышать звуки. Собственно, дерн не шумный материал. Он не скрипит, как дерево, когда проседает, и на вас не течет в щели. Зато над головой слышен глухой топот. Туп-туп-туп, пауза, и снова туп-туп-туп.

Когда вы, ребенком, спрашивали, что это, вам отвечали, что это мертвец катается на коньке. Говорили, что он встал из могилы, взобрался на крышу, оседлал бревно и скачет, колотя пятками по дерновым скатам, как человек — по бокам лошади. И вы им верите: я так и не понял, верили они сами или нет. Потом вы, конечно, взрослеете, уходите из дому и попадаете в цивилизованные места, где такого не бывает, и тогда наконец соображаете: вы слышали шаги овец, ночью забиравшихся на крышу попастись на сочной сладкой траве, растущей там вместе с диким луком, который они особенно любят. Овцы! Овцы, а вовсе не мертвецы. Может, они знали с самого начала, а все россказни о мертвецах были, только чтобы удержать вас ночью под крышей, не позволить бредить под звездами (хотя я, хоть убей, не понимаю, что в этом плохого). Или где-то в туманном прошлом какой-то умник с извращенным воображением сочинил байку о мертвеце, чтобы напугать своих детишек; а детишки поверили и так и не сообразили, что это были овцы, и пошло из поколения в поколение. Может, и невозможно сообразить, пока не уйдешь из деревни. Но никто не уходил. Кроме меня.

Честно говоря, я уже начинал засыпать, когда услышал стук. Туп-туп-туп, пауза, туп-туп-туп. Мне не было смешно. Я страшно устал и действительно хотел заснуть, а тут эти трепаные овцы. Черт с ними, подумал я и встал.

Я очень тихо, чтобы не перебудить весь дом, открыл дверь и постоял, давая глазам привыкнуть к темноте. Кто-то оставил прислоненной к косяку палку. Я подобрал ее с мыслью, что, может быть, удастся дотянуться до одной из овец.

Что-то снова задвигалось. Я отошел от дома так, чтобы видеть крышу до конька.

Это была не овца. Это был мертвец.

Он сидел на крыше верхом, свесив ноги по обе стороны, словно крестьянин, возвращающийся с рынка. Сидел, подбоченившись, и глядел на восток. Он был виден черной тенью на фоне неба, но в том, как он сидел, было что-то очень мирное. Не думаю, чтобы он меня видел, а у меня не было особого желания объявлять о своем присутствии. Если скажу, что не испытывал страха, мне вряд ли поверят, но страх во мне не преобладал. Преобладал интерес.

Не знаю, долго ли я так стоял, а он сидел. Мне пришло в голову, что я просто предположил, будто это мертвец. Рассуждая логически, гораздо более вероятно, что он жив и у него нашлись свои причины залезть на крышу среди ночи. Ну что ж, самое время и место для логики.

Он повернул голову, взглянул вдоль крыши и, приподняв пятки, трижды ударил по скатам: туп-туп-туп. (Тогда я увидел слабое место в ходе своих прежних рассуждений. Три удара, всегда ровно три, даже когда я был ребенком. Много ли вы видели трехногих овец?) В этот момент из-за тучи показалась луна, и мы увидели друг друга — он и я.

Мой хозяин был прав: он был багровый, как виноград. Или как синяк — все тело сплошной синяк. «Разбухший» — сказал крестьянин. Или так, или он был здоровенный мужик, руки и ноги вдвое толще обычного. Глаза были белые, без зрачков.

— Привет, — сказал я.

Он чуть склонился ко мне и приложил ладонь раковиной к уху.

— Тебе придется говорить громче, — сказал он.

Слова мертвеца: багрового разбухшего человека, оседлавшего крышу.

— Скажи мне, — я повысил голос, — зачем ты это делаешь?

Он смотрел на меня или немного мимо. Я не понял, двигались ли его губы, но этот низкий клекочущий звук мог быть только смехом.

— Что делаю?

— Катаешься на крыше, как на коне, — пояснил я.

Он медленно, преувеличенно поднял плечи, словно видел когда-то, как пожимают плечами, и копировал это движение.

— Точно не знаю, — сказал он. — Тянет меня, вот и делаю.

Ну-ну, подумал я. Грозная тайна моего детства так до конца и не прояснилась.

— Ты Антемий? — спросил я. — Школьный учитель?

Опять смех.

— Это очень хороший вопрос. Вот что я тебе скажу, — продолжал он. — Забирайся сюда и садись ко мне, поговорим без крика.

В лунном свете я различил большую ладонь с чудовищно переспелыми пальцами. Как же должна натянуться кожа, подумалось мне, при таком давлении изнутри. Оторвать голову будет не труднее, чем сорвать с дерева грушу.

— Позволь спросить по-другому, — сказал я. — Ты был Антемием? Когда был…

— Да, — поспешно прервал он, не дав мне произнести слова, которого не хотел слышать. — Думаю, что был. Благодарю тебя, — добавил он. — Я не мог вспомнить. Вертелось на кончике языка, но все имена куда-то пропали.

Одобренная процедура общения с неупокоенными мертвецами состоит, в общем, в том, что сделал тот дед, хотя, конечно, производится гораздо более торжественно. Нечего и говорить, что проделывать это положено при дневном свете: рекомендуется в полдень. На случай, если вы случайно столкнулись с подобным образчиком ночью, имеется два варианта действий, оба скорее рекомендованные, чем одобренные. Первый: вытащить меч и отрубить голову. Второй: втянуть его в игру в загадки и занять до рассвета, который высушит его, как выброшенного на берег кита.

Комментарий по этому поводу. Я не принадлежу к людям действия. Я не ношусь по крышам и не ношу при себе оружия. Собственно, я потому и сбежал из деревни, что мне тяжело было таскать даже умеренный груз. Это по поводу первого варианта. Что касается второго…

Мне и самому было любопытно. Интересно.

— Что с тобой случилось? — спросил я.

— Знаешь, не могу толком сказать, — ответил он. Его голос стал походить на человеческий. Мой слух привыкал к его оттенкам, как глаза — к темноте. — Я знаю, что попал в снежную бурю и сбился с дороги. Мне было страшно холодно, до боли во всем теле. Потом боль начала отступать, и я вроде бы заснул.

— Ты умер, — сказал я.