Мечи и темная магия - Стивен Эриксон

Король Озрик занял крепость Верхнего Города. Здесь, в переулке, учитель собирал вещи. Он возвращался в прежний дом выше по холму. Мастер Казимир собирался служить новому герцогу Висцезана — троюродному брату Тьюка.

— Он малость ленив, — отозвался о кузене Тьюк. — Увидите, он предпочтет отсиживаться в безопасном Корианфе. Но ведь он ученый, а не боец. Вам он понравится, — обратился он к учителю.

И учитель кивнул.

Алмор и Джеззи уже собрались: мастер обещал, что у каждого будет настоящая кровать, и собственная комната, и шесть смен одежды, и слуги.

Виллем полагал, что ему тоже достанется комната. Новую одежду он получил: о старой даже вспоминать не хотелось. Он принял ванну в «Быке» и переоделся в одежду прежнего цвета, и в новые, только что купленные сапоги, и в новый плащ, который он с удовольствием поглаживал, потому что ткань на ощупь была гладкой и мягкой, как кошки Джеззи.

Но он не знал, куда ему деваться теперь, когда учитель и все остальные называли его мастером Виллемом. И собирать ему было нечего, кроме старого любимого ножа и нескольких листов, полученных от учителя. Их он собирался переплести и начать с них книгу. Он перекладывал их на столе, пока учитель разговаривал с Тьюком.

Король Озрик вошел в город без боя, так что грабежей почти не было. Заведение Вигги лишилось мебели и кувшинов — и тут же получило новые: король Озрик приказал возместить ущерб.

Почти все пришло в порядок. И учитель тоже. Он, после того как демон покинул город, почувствовал себя гораздо лучше и уже выглядел заметно моложе, причем Виллем готов был поручиться, что это не иллюзия.

Так что у всех было будущее, и он не особенно сомневался, что оно светлое. Он просто еще не знал какое.

Пока к нему, стоявшему в дверях их маленького домика, не подошел Тьюк и не положил ему руку на плечо.

— Ты очень неплох, — сказал Тьюк. — Висцезан, знаешь ли, это еще не весь мир. У меня в Пегари есть кузен, которому не помешал бы кое-какой совет. Верхом ездил?

Он не ездил. Будь он Джеззи с его даром, его бы это не беспокоило, но Виллем побаивался лошадей. Они высокие. Они себе на уме.

Тьюк предлагал ему пуститься с ним в дорогу. Повидать мир. Пегари. Он только слышал о тех местах.

— Я могу понадобиться учителю, — сказал он.

У него были обязанности. Мастер Казимир долго опирался на него.

— Со мой все хорошо, — сказал учитель. — На несколько месяцев я могу тебя отпустить. Мне хватит дела с этими двумя. Они уже подросли и справятся сами.

Мастер ничего не сказал о его комнате. А с Тьюком…

Он успел привыкнуть к Тьюку. Тьюк был умен — по-другому, чем учитель. У него тоже есть чему поучиться.

И новые места.

Он кивнул, разглядывая пыль переулка.

Тьюку он нужен, точно. Не он один умеет наводить иллюзии. Кузен в Пегари, как бы не так!

Хотя, может, и кузен.

— Конечно, — сказал он, — в седле удержусь.

К. ДЖ. ПАРКЕР

Полная рабочая неделя

(перевод Г.В. Соловьевой)

К. Дж. Паркер вырос в сельской местности Вермонта. Он принадлежит к новому поколению фантастов, опубликовавших в последнее десятилетие произведения, открывшие новый взгляд на жанр «меча и магии». Первая работа Паркера «Цвета стали» («Colors in the Steel») вышла в 1998 году. За ней последовали еще две части трилогии «Фехтовальщик» («Fencer»), трилогия «Мусорщик» («Scavenger») и хорошо оцененная критиками трилогия «Инженер» («Engineer»). Последние по времени работы Паркера: романы «Компания» («The Company»), «Складной нож» («The Folding Knife») и повесть «Пурпурный и черный» («Purple and Black»). Паркер занимался юриспруденцией, журналистикой и нумизматикой. Со своей женой-юристом проживает в Южной Англии, в свободное от писательства время любит мастерить из дерева и металла.

Он смотрел на меня, как все они смотрят.

— Стало быть, вы — он и есть.

— Да, — сказал я.

— Сюда.

Через площадь. Телега возле коновязи. Одна тощая кляча. Не так давно на этой телеге возили навоз. Я сел рядом с ним, положив мешок на колени и плотно составив ступни. И заключил сам с собой пари на его следующие слова.

— Не похожи вы на волшебника, — сказал он.

Я выиграл у себя два номисмата.

— Я не волшебник, — сказал я.

Я всегда это говорю.

— Но мы посылали к Отцам за…

— Я не волшебник, — повторил я. — Я философ. Волшебников не бывает.

Он упрямо нахмурился:

— Мы посылали к Отцам за волшебником.

У меня была заготовлена маленькая речь. Я мог отбарабанить ее с закрытыми глазами или посреди разговора о другом. Если я не думал о том, что говорю, получалось даже лучше. Я говорил им, что мы не волшебники, что мы не занимаемся магией, что магии не существует. Нет, мы изучаем натурфилософию, обращая особенное внимание на энергию мысли, телепатию, телекинез, непрямое зрительное восприятие. Никакой магии: просто наука, в действии которой мы еще не вполне разобрались.

Я взглянул на него. На нем был плащ и капюшон из того реденького, царапучего домотканого сукна, что получается из шерсти горных овец. Заплаты немного отличались по цвету. Их, должно быть, выкроили из совсем уж старого плаща, на котором вовсе некуда стало нашить заплату. Сапоги военные. В этих местах сражались лет тридцать назад: гражданская война. Сапоги и выглядели примерно на этот возраст. Кто не транжирит, тот не знает нужды.

— Шучу, — сказал я. — Я волшебник.

Он покосился на меня и опять стал смотреть на дорогу. Я не вырос в его глазах, но, пожалуй, и не упал, хотя бы потому, что ниже падать было некуда. Я ждал, когда он заговорит о деле. В трех, по моему расчету, милях от городка я сказал:

— Ну так расскажи, что случилось.

Кисти рук у него были большие — слишком большие для запястий, похожих на кости, раскрашенные под цвет кожи.

— Брат вам письмо написал, — проворчал он.

— Верно, — согласился я. — Но я хочу услышать от тебя.

Последовало молчание, скорее задумчивое, чем угрюмое или угрожающее. Наконец он заговорил:

— Меня-то что спрашивать. Я в таких делах ничего не смыслю.

Они всегда неохотно со мной говорят. Надо думать, это моя вина. Я испытал самые разные подходы. Старался держаться дружелюбно — без толку. Пробовал хранить непроницаемый вид, пока кто-нибудь сам не выложит суть дела, — этот способ обеспечивает вам тишину и покой. Я читал книги по сельскому хозяйству и мог со знанием дела рассуждать об урожае, надоях, рыночных ценах и погоде. При этом всегда оказывалось, что рассуждаю я с самим собой. Собственно, я не против поговорить сам с собой. В деревне другого интеллигентного собеседника и не найдешь.