Запретное - Табита Сузума

Я пытаюсь избавиться от боли, думая об альтернативах. Иметь физические отношения с братом? Никто так не делает, это отвратительно. То же самое, если бы Кит был моим парнем. Я содрогаюсь. Я люблю Кита, но сама идея того, чтобы целовать его, отвратительна. Это не будет ужасно, а будет омерзительно — даже если мысль о том, что он целуется и обнимается с той худой американской девчонкой, с которой все время гуляет, довольна плоха. Я не хочу знать, чем он занимается со своей так называемой девушкой. Когда он станет старше, я надеюсь, что он встретит кого-то, влюбится, женится, но я никогда не захочу думать об интимных подробностях, физической стороне вещей. Это его дело. Тогда почему? Почему с Лоченом все по-другому? Но ответ настолько прост: потому что Лочен никогда не ощущался как брат. Ни как надоедливый младший, ни как любящий командовать старший. Мы с ним всегда были на равных. С тех пор, как мы были детьми, мы были лучшими друзьями. Всю жизнь нас связывали узы, крепче простой дружбы. Вместе мы воспитывали Кита, Тиффина и Уиллу. Мы вместе плакали и утешали друг друга. Мы видели друг друга в самом ранимом состоянии. Мы разделяли бремя, непонятное внешнему миру. Мы были там друг для друга: как друзья, как партнеры. Мы всегда любили друг друга, а теперь мы также хотим любить друг друга в физическом плане.

Я хочу все это объяснить ему, но знаю, что не могу. Я знаю, что, каковы бы ни были причины наших отношений, как бы сильно я ни пыталась оправдать их, это ничего не меняет: Лочен не может быть моим парнем. Из миллионов людей, населяющих эту планету, он относится к тем нескольким, с кем я никогда не смогу быть. И я должна это принять, даже если это медленно, как кислота на металле, разъедает меня изнутри.

Время идет, серое, холодное, безжалостное. Дома все следует своим чередом, снова и снова. Осень сменяется зимой, дни становятся заметно короче. Лочен ведет себя так, будто той ночи никогда и не было. Мы оба так себя ведем. А что нам еще остается? Мы разговариваем об обычных вещах, но наши взгляды редко встречаются, а когда это происходит, то это всего лишь одна или две секунды, прежде чем они нервно разбегаются в стороны. Но я задаюсь вопросом, о чем он думает. Я предполагаю, что, видя, насколько это неправильно, он выкинул все это из головы. Но, в любом случае, у него хватает мыслей. Его учительница по английскому все еще пытается сама заставить его говорить перед классом, и я знаю, что он боится ее уроков. Мамино поведение становится все более непредсказуемым — она все больше и больше времени проводит с Дэйвом и редко приходит домой трезвая. Время от времени она уходит в загул по магазинам и возвращается из-за возникающего чувства вины с подарками для каждого: хрупкими игрушками, которые ломаются за несколько дней; компьютерными играми, чтобы приклеить к монитору Кита; сладостями, которые снова сделают Тиффина неуправляемым. Я смотрю на это все, как с очень большого расстояния, не в состоянии больше ни с чем связываться. Напряженный Лочен с бледным лицом пытается сохранить своего рода порядок в доме, но я чувствую, что он слишком близок к критическому состоянию, и я не способна ему помочь.

Сидя за кухонным столом напротив него, наблюдая за тем, как он помогает Уилле с домашней работой, я охвачена его ужасной болью, этим глубоким чувством потери. Размешивая свой давно остывший чай, я наблюдаю за его знакомыми повадками: то, как он каждые несколько минут сдувает волосы с глаз, кусает нижнюю губу каждый раз, когда чувствует напряжение. Я смотрю на его руки с обкусанными ногтями, лежащие на столе, на его губы, которые когда-то касались моих — сейчас обветрены и кровоточат. Боль, которую я ощущаю, глядя на него, больше, чем я могу вынести, но я заставляю себя смотреть, впитывать из него в себя, как можно больше, пытаться снова пережить, по крайней мере, в голове все то, что я потеряла.

— Мальчик входит в п-е-щ-е-р-у, — Уилла произносит каждую букву. Стоя на коленях на кухонном стуле, она показывает на каждую букву по порядку, ее густые золотистые волосы закрывают лицо, их кончики скребут по странице книги слабым шуршащим звуком.

— Какое получается слово? — подсказывает ей Лочен.

Уилла рассматривает картинку.

— Камень? — оптимистично говорит она, глядя на Лочена своими большими голубыми глазами, полными надежды.

— Нет. Посмотри на слово “п-е-щ-е-р-у”. Сложи звуки вместе и произнеси их быстро. Какое получается слово?

— Пищер? — Она беспокойна и невнимательна, так как ей отчаянно хочется пойти поиграть, но, тем не менее, довольна уделяемому вниманию.

— Почти, но в середине буква “е” и на конце еще “у”. Как мы называем эти буквы?

— Прописные?

Лочен высовывает язык, нетерпеливо потирая им губу.

— Послушай, это прописные буквы.

Он перелистывает учебник в поисках букв, но не находит и сам записывает их на клочке использованной салфетки.

— Фу-у. Тиффин сморкался в нее.

— Уилла, ты смотришь? Это прописные “е” и “у”.

— Сопливые прописные “е” и “у”.

Уилла начинает смеяться, она ловит мой взгляд, и я чувствую, что тоже начинаю улыбаться.

— Уилла, это очень важно. Это легкое слово, я знаю, что ты можешь прочитать его, если постараешься. Это волшебные “е” и “у”. А что волшебные буквы делают?

Она сильно хмурится и снова склоняется над книгой, сосредоточенно высунув язык и согнув его над губой, ее волосы частично прикрывают страницу.

— Они заставляют гласные называть свое имя! — внезапно выкрикивает она, торжествующе вскидывая в воздух свой маленький кулачок.

— Хорошо. И где же здесь гласные?

— Хм… — Так же нахмурившись и высунув язык, она возвращается к странице. — Хм… — еще раз произносит она, стараясь оттянуть время. — “Е” и “у”?

— Хорошая девочка. Итак, волшебные буквы превращаются в звуки…

- “И”, “е” и “у”.

— Да. Поэтому попробуй снова прочитать слово.

- “Пе-ще-ру”. Пещеру! Мальчик вошел в пещеру! Смотри, Лочи, я прочитала его!

— Умница! Видишь, я знал, что ты сможешь!

Он улыбается, но в его глазах что-то еще. Грусть, которая никогда не исчезает.

Уилла заканчивает читать книгу и присоединяется к Тиффину перед телевизором. Я делаю вид, что потягиваю чай, наблюдая за Лоченом поверх кружки. Слишком уставший, чтобы двигаться, он снова садится, прихрамывая. Клочки бумаги, разбросанные книги, школьные письма и портфель Уиллы лежат перед ним. Между нами растягивается долгое молчание, как натянутая резинка.

— Ты в порядке? — в конце концов, спрашиваю я его.

Он криво улыбается и, кажется, колеблется, глядя вниз на заваленный стол.