Любовь-нелюбовь - Анхела Бесерра

Прождав почти час и выпив неимоверное количество кофе, Фьямма наконец увидела, как Давид Пьедра выходит из помещения галереи на улицу, переходит на другую сторону улицы и направляется в сторону того самого кафе, за одним из столиков которого сидела она. Давид направлялся туда не потому, что заметил Фьямму, — просто ему захотелось пить, а кафе располагалось как раз напротив галереи.

Фьямма быстро поднялась и зашагала к выходу, рассчитав так, что они неминуемо должны были столкнуться. И, когда это произошло, она с хорошо сыгранным удивлением поздоровалась с Давидом, для которого эта встреча была самым желанным подарком. Он пригласил ее за столик (тот самый, из-за которого Фьямма минуту назад поднялась) и жестом попросил сделать заказ (официант уже держал наготове блокнот и карандаш). Фьямме не пришло в голову ничего лучшего, чем попросить еще одну чашку кофе (про себя она подумала, что такое количество кофеина даром не пройдет и сегодня ночью ей не уснуть). Давид заказал мятный чай, уточнив, что его нужно приготовить "как всегда". Через пару минут официант появился с серебряным марокканским чайником и зелеными, расписанными золотым орнаментом, стеклянными стаканчиками. Фьямме очень понравился свежий запах мятных листочков и то, как официант разливал чай: высоко подняв чайник над стаканом, он лил душистый напиток сильной струей, не пролив при этом ни капли.

Наполнив один стакан, официант по собственной инициативе наполнил и второй. И угадал — Фьямма тут же отодвинула кофе и придвинула к себе стакан с чаем.

Разговор с самого начала получился оживленным. Фьямма извинилась за происшедшее накануне недоразумение. Давид уверял, что ничего страшного не случилось. Постепенно разговор свернул в новое русло — они заговорили об искусстве. Фьямма, как завороженная, слушала рассказы Давида Пьедры, а он все дальше уводил ее в волшебный мир, в котором человеческие руки превращали обыкновенную глину в необыкновенные произведения искусства. Она была ученицей, он — мастером. Он раскрывал ей тайны объема и жеста, досконально и терпеливо объяснял, какими средствами достигается каждая деталь. Рисовал на бумажной скатерти инструменты, используемые скульптором. Подчеркивал, что каждый мастер должен обязательно изготовить их для себя сам. Подробно рассказал о самшитовых палочках и искусстве полировки — раскрыл целый мир, необычайно увлекательный для Фьяммы. Она давно об этом мире мечтала, так что каждое уроненное Давидом Пьедрой зерно упало в благодатную почву. Давид был уверен, что всякий, кто хочет чему-нибудь научиться, должен начинать с глины. Это самый благодатный материал, поскольку его можно мять сколько угодно и сколько угодно можно изменять изготовленную из него форму. Он пригласил Фьямму зайти как-нибудь в его мастерскую и поработать с влажной глиной. Рассказал, как сам начал лепить. Когда он был маленьким, они жили недалеко от карьера, где добывали глину, и Давид с другом играли там в войну. Они пропадали там целыми днями, роя траншеи и заготавливая целые горы комков, которыми потом бросались. Домой мальчишки возвращались усталые, перепачканные глиной, похожие на индейцев. Давид слепил столько "снарядов", что его руки привыкли к глине и полюбили ее. И тогда он понял, что рожден стать скульптором. Все остальное сделало за него одиночество — он был единственным ребенком в семье и чувствовал, что он не один, только когда творил.

Они говорили и говорили, обменивались историями из жизни, а в это время между ними зарождалось, росло и крепло нечто, связывающее их воедино. Им нравилось одно и то же. О чем бы ни заходила речь, их взгляды во всем совпадали. Внезапно Давиду пришла идея прогуляться по индийскому кварталу. Он словно прочитал мысли Фьяммы — она как раз размышляла о том, что Давиду наверняка понравились бы полные экзотических товаров лавочки. Она это чувствовала. Ей казалось, что от него исходит запах редких благовоний, привезенных из какой-нибудь страны таинственного Востока. Фьямма с радостью приняла приглашение. Она совсем забыла о том, что она замужем. Детское возбуждение победило здравый смысл взрослого человека. Она хотела смеяться, видеть, обонять, пробовать на вкус, прикасаться, разделить с кем-то удовольствие от прогулки по рядам индийского рынка. Ей хотелось простых радостей, но пережитых не в одиночку, а вместе с близким ей по духу человеком.

Они быстро поднялись с мест, чтобы немедленно отправиться туда, куда обоих так влекло. Тем более что была пятница, а пятница в индийском квартале — это всегда что-то особенное.

На рынке они долго глазели на обезьян, прыгавших у них над головами, встретили девочку с агатовыми глазами, продававшую ожерелья из цветов для приношения богам в единственном в квартале индуистском храме. Фьямма купила ожерелье из сиреневых орхидей, и Давид осторожно надел его ей на шею. Они вошли в маленькую лавочку, заставленную фигурками индийских богов. Даже не зная, что Фьямма собирает такие фигурки, Давид выбрал ей прелестную композицию, выточенную из дерева, — бог Шива и богиня Парвати предавались любви: Парвати обхватила ногами бедра сидящего Шивы, нежно обнимая его при этом за шею. Фьямма хотела заплатить, но Давид решительно отверг все ее попытки. После того как скульптура была упакована, он взял ее и подал Фьямме, которая в порыве детской радости потянулась к Давиду, чтобы благодарно поцеловать его, не рассчитала и нечаянно коснулась губами краешка его губ. Они посмотрели друг другу в глаза, и Фьямма отстранилась — внезапно поняла, что стоять рядом с Давидом опасно: он ее волнует.

Воспользовавшись тем, что Фьямма должна была вернуться домой поздно, Мартин решил вечером снова встретиться с Эстрельей. Утром он исчез, не попрощавшись, и за весь день ни разу ей не позвонил.

Они встретились в мансарде Эстрельи. Страсть их была разбужена, к тому же их окрылял успех прошлой ночи, так что свидание началось бурно. Им не хватило бы целой ночи, чтобы доказать друг другу свою любовь, но в запасе у них было слишком мало времени, и это омрачало их радость.

Им казалось, что они созданы друг для друга, и невозможность быть вместе двадцать четыре часа в сутки была той горючей смесью, от которой мог разгореться большой пожар.

Они целовали друг друга так, словно каждый поцелуй был последним, их губы кровоточили — так часто приходилось прикусывать их, чтобы боль не вырвалась наружу. Они начали придумывать способы видеться каждую ночь. Они желали только одного: встречать вместе каждый рассвет, чтобы ее голова лежала на его плече. Они больше не появлялись в часовне Ангелов-Хранителей, и священник, не видя их несколько недель, настолько расстроился, что обрушился с упреками на святого Антония, грозя поставить на его место святую Риту.