Маркиза де Помпадур. Три жизни великой куртизанки - Сергей Юрьевич Нечаев

и ногами ухватилась за такое предложение. Другая, но не она. Она долго тянула с окончательным ответом, но потом все же согласилась, представив все так, что это не ее пристраивают замуж, а она делает большое одолжение, соглашаясь на такой брак.

Так девица Пуассон рассталась со своей незавидной фамилией[2] и стала именоваться мадам д’Этиоль.

Понятно, что это была далеко не женитьба по любви, но Жанна-Антуанетта поначалу очень старалась сделать свой вынужденный брак счастливым. Отогнав страх и брезгливость, она отдала себя на волю и фантазию мужа, который, в сущности, был неплохим человеком. Оказалось, что она имеет дело не с новичком. И это было весьма кстати, ибо превращение в настоящую женщину входило в ее долгосрочные планы, а женщинами девушки сами собой не становятся.

Она с покорностью стала принимать его поцелуи. Его руки блуждали по ее телу, но, получая столь долгожданную ласку, она вдруг поняла, что не ощущает той захватывающей радости, о которой столько слышала и столько мечтала. Реальная действительность, несмотря на старания мужа, оказалась гораздо скромнее предчувствия наслаждений, и Жанна-Антуанетта поначалу списала это на недостаток опыта, даже не подозревая, что очень скоро эта ее холодность станет для нее очень большой проблемой.

Конечно же, она не показала и вида, живописно расписав новизну и неожиданность подаренных ей ощущений. Шарль д’Этиоль был очень горд собой, а сама Жанна-Антуанетта довольствовалась лишь тем, что мучивший ее столь долгое время голод исчез. Теперь никаких иллюзий относительно физической стороны брака у нее не оставалось. Спасибо хоть на этом. Немного больно, чуть-чуть приятно и очень смешно, когда смотришь на себя как бы со стороны. Короче говоря, вполне терпимо.

Но самое главное, что поняла Жанна-Антуанетта, заключалось в том, что мужчины в любви видят и чувствуют лишь самих себя. С одной стороны, это плохо, но это при условии, если тебе самой от этого мужчины что-то надо.

С другой стороны, это здорово, ведь мужчину оказалось очень легко обмануть. Для этого достаточно было убрать куда подальше скромность, немного постонать, изобразить легкую дрожь и сказать что-нибудь вроде «Все было прекрасно, любимый!»

Двух недель «медового месяца» Жанне-Антуанетте оказалось достаточно, чтобы забеременеть, и четко по графику к 26 декабря она родила мужу мальчика, но тот, к несчастью, не прожил и нескольких недель. После этого 10 августа 1744 года она родила дочь.

Рожала Жанна-Антуанетта мучительно. Шарль д’Этиоль, не находивший себе места от ее криков, явился к месье де Турнэму и, чуть не плача, принялся жаловаться:

— Дядюшка, моя жена рожает, и я не могу больше оставаться подле нее. Ее крики выворачивают мне душу!

— И ты пришел ко мне набраться храбрости? — спросил де Турнэм. — Бедняга! Как ты взволнован! Но ты правильно сделал, что пришел ко мне, смею тебя уверить…

Шарль провел у дяди около двух часов, пока один из слуг не примчался и не доложил, что мадам д’Этиоль родила девочку и чувствует себя хорошо.

При этом известии месье де Турнэм обнял племянника и сказал:

— Теперь ступай поцеловать свою дочь.

Новорожденную крестили в церкви Сент-Осташ и нарекли Александриной.

Сходство Александрины с матерью было так поразительно, что даже изумляло. Глядя на ее лицо, можно было подумать, что это лицо Жанны-Антуанетты в уменьшающем реальные размеры зеркале. Девочке, в отличие от брата, суждено будет прожить подольше, а именно десять лет.

* * *

Постепенно Шарль д’Этиоль привык к обходительности и веселому нраву своей жены. Все в ее руках спорилось, друзья и слуги приняли ее безоговорочно, а в постели она была неизменно изобретательна и благодарна. Больше всего ему понравилось то, что Жанна-Антуанетта оказалась абсолютно раскрепощенной и всегда рассказывала ему о своих желаниях и ощущениях. Когда она говорила, что «ей так хорошо» и она «вся дрожит, как в лихорадке», он не сомневался: она говорит правду. Ее откровенные рассказы волновали и возбуждали Шарля. С каждым разом он все выше и выше поднимался в собственных глазах, совершенно не подозревая, до какой же степени все это не соответствовало реальной действительности.

На самом деле, конечный восторг всегда испытывал только он, но большего Жанна-Антуанетта и не желала. В ее голове в это время теснились совсем другие мысли: если она так быстро научилась нравиться мужу, то сумеет понравиться и королю, вот только подвернулся бы подходящий случай…

Вскоре Шарль д’Этиоль незаметно для самого себя полюбил свою жену, и ему стало казаться, что они вместе уже много-много счастливых лет. Так иногда бывает, иначе не существовала бы поговорка «стерпится — слюбится». Но более всего удивительно было то, что он не просто полюбил Жанну-Антуанетту — он буквально преклонялся перед ней, боготворил и готов был исполнить любые ее желания. В своем замке он устроил для жены домашний театр с настоящей сценой, занавесом и кулисами. Лошади и экипажи, платья и драгоценности мадам д’Этиоль очень скоро стали вызывать зависть соседей.

Каждый день Шарль дарил жене цветы и говорил, что любит ее. Она же, смеясь, отвечала, что тоже любит его и никогда не оставит, разве что только ради самого короля. Шарль непринужденно смеялся в ответ. Ему очень нравилась непосредственность супруги, и это ее высказывание даже стало чем-то вроде семейной шутки, но, как потом оказалось, мадам д’Этиоль и не думала шутить.

По словам братьев Гонкуров, «это замужество не было для нее ни целью, ни завершающим этапом, оно было средством, переходным этапом». Цель состояла в том, чтобы любыми правдами и неправдами познакомиться с королем. Титул сеньора д’Этиоля был ей для этого нужен. Вот и все.

* * *

Замок Этиоль — это, конечно, хорошо, но все же это жалкая провинция. Жанна-Антуанетта мечтала совсем о другом. Будучи натурой деятельной и решительной, и к тому же вошедшей теперь в