Милена великолепная - Наталья Аронова

После трапезы заваривают чай, зеленый или апельсиновый, на апельсиновой душистой воде. Подают крепкий кофе с кардамоном или каху кассе – кофе, сваренный со сливками. А к чаю – ломти мускатной дыни, редкостные фрукты, орехи, выпечку, сделанную по старинным арабским рецептам. Кааб-эль-гзаль – нечто вроде круассана, рогалик из хрустящего теста, наполненный миндальной пастой. Баклава, прослоенная поджаренными и молотыми орешками, фисташками, фундуком и медовым сиропом. Макруд – трубочки, наполненные приторно-сладкими финиками. Марокканская халва – шебакия! Сюрприз для самых искушенных гурманов – пирожки бриуаты, медовые, но с начинкой из копченой рыбы. А высший пилотаж – пастила, подаваемая на стол только в праздничный день и только в богатых домах! Но это не наша привычная пастила, так называется слоеный пирог с начинкой из мяса голубей, крутых яиц и лепестков миндаля… Этот пирог предлагают самым уважаемым гостям, и чем больше в пироге слоев – тем больше почета гостю!

А ветер с моря доносит свежий, терпкий аромат рыбы. На стихийных рынках Агадира, Эс-Сувейры и Рабата, в темных портовых кабачках предлагают только что пойманную рыбу, хвастают жирными спинами скатов, пугают образиной каменного окуня, навязывают муарового тунца, сватают пахнущую женщиной макрель, грозят серебряными ножичками сардин! Груды креветок стрекочут, как сверчки, осьминоги протягивают лиловые щупальца! И тут же, на месте, вам могут приготовить крабовый салат с апельсинами, тушенную на гриле рыбу, макрель, фаршированную помидорами, самак– би-тахина, рыбное филе с солеными лимонами или самак-кебаб – рыбный шашлычок.

И все засыпается пряностями, пряности в том климате – благословение и необходимость. О сухой огонь красного и черного перца! О пламенная нежность имбиря! Молотым тмином заправляют и мясо, и сласти. Крупа приобретает солнечный цвет от порошка куркумы и шафрана. Звездочки аниса добавляют в плоские хлебы. Сезам, тот самый сказочный сезам из старинной сказки, открывающий любые двери, украшает сласти. А если ты новичок в тонком мире специй – покупай рас-эль-ханут, готовую смесь, пригодную для любых блюд!

Специи вызывают жажду. Пророк запретил правоверным мусульманам пить вино, но мы, неверные, вполне можем приобщиться к марокканским винам. Густое, как мед, «Аит Суала»; кроваво-красный «Магриб»; терпкий «Талеб»; лучисто-солнечное «Оста-ле»; кисло-свежий «Булуан»; «Шюд-Сотель» с неповторимым оттенком мяты в послевкусии; «Бассро», лучше которого нет к рыбе…

Я так увлеклась статьей, что забыла бояться, пока шла в редакцию. Думаю, я престранно там выглядела – этакая дикарка в позвякивающих браслетах, с бусинками в растрепанных волосах, с марокканским загаром, появление которого я могу объяснить только чудом. И чудом же было то обстоятельство, что мою статью взяли, напечатали и предложили писать еще.

Я была счастлива, правда, к бочке меда примешивалась малая доза горького дегтя – а что, если меня разоблачат? Что, если какой-нибудь бывалый путешественник и гурман, прочитав мою статейку в журнале «Стиль», воскликнет:

– Что за чепуха тут понаписана? Все это враки! Автора на мыло!

Верите, я даже ночью просыпалась в холодном поту, так боялась разоблачения. Но вот номер журнала «Стиль» появился в киосках, вот я увидела свою статью, напечатанную черным по белому, а бывалый путешественник и гурман не появлялся, чтобы вывести меня на чистую воду. Вероятно, он был занят своими делами – дегустировал где-нибудь на острове Палау суп из летучих мышей, к примеру.

Правда, статью мою здорово урезали, а вместо моего имени и фамилии, которую я носила от рождения, под текстом красовался невообразимый псевдоним: «Милена Буше»!

Но в редакции мне быстренько объяснили, что так и надо. Что Милена Буше – это звучит, а Мария Бушуева – не звучит совершенно. Я смирилась отчасти еще и потому, что рассчитывала прогреметь своей фамилией на поприще большой литературы и не желала трепать ее попусту.

Полученный гонорар заставил меня окончательно забыть и о дурацком напыщенном псевдониме, и об угрызениях совести. Так щедро мое вранье не оплачивалось ни разу. Не помню, куда я дела эти деньги. Должно быть, купила какую-нибудь ерунду или устроила вечеринку для однокурсников.

Но хорошо помню ощущение свободы и радости, овладевшее мною.

Рубрику сделали постоянной. Лихорадочные фантазии Милены Буше появлялись теперь на глянцевых страницах из номера в номер, от месяца к месяцу.

– А ты развернулась, сестренка, – с удовольствием констатировала Елена Прекрасная, перелистывая свежий журнал «Стиля». – О твоих заметках в Москве говорят… Кстати, если уж к тебе пришла слава, не хотела бы ты что-нибудь переменить в своей внешности?

– Меня все устраивает.

– Ну, ты у нас невзыскательная особа… Тебя-то все устраивает, а вот твоих новых работодателей…

– А что такое? – озадачилась я.

Елена повернула ко мне журнал. Говоря по совести, я не потрудилась ознакомиться с другими материалами. На форзаце красовалась групповая фотография – творческий коллектив «Стиля» в полном составе. Надо ли говорить, что меня там не было…

Меня просто не пригласили сняться для разворота.

– Не очень-то и хотелось, – фыркнула я. Но я покривила душой. Досада грызла меня, как червяк – яблоко.

– Может, они просто забыли, – заметила Елена. Мои чувства были для нее как раскрытая книга, и ее не получалось обмануть напускным пренебрежением. – Но тебе действительно пора сменить прическу, скажем. А твой гардероб? Ты вообще носишь что-нибудь, кроме джинсов и футболок? Что это за вязаный ужас? А косметика у тебя есть?

– Есть, – с гордостью сообщила я. – Вот недавно губную помаду прикупила. Целый полтинник отдала.

– Ах, детка, – вздохнула Елена. – Поехали-ка со мной.

– Куда?

– Начинается отделка щенка под капитана, – процитировала Елена свою любимую книгу.

И тут же принялась куда-то звонить. Для телефонных разговоров у нее был совсем другой тон и голос.

Я не была в парикмахерской с тех пор, как перед выпускным вечером в школе мне сделали укладку. В грязноватом салончике, где сильно пахло гречневой кашей, очевидно разогреваемой мастерами на обед, причесывала меня мрачная дама в несвежем халате. У меня возникло неприятное предчувствие, когда я увидела, что ее собственная шевелюра самым радикальным образом обесцвечена, начесана и залита лаком. Если уж она к своим собственным волосам так немилосердна, то что сделает с моими? Предчувствия меня не обманули. На моей голове образовалось точь-в-точь такое же воронье гнездо, что и у парикмахерши, минус «Блондоран». Дома я вымыла и расчесала волосы – не без труда, потому что лака на меня не пожалели. На выпускной пошла без всякой прически, что в любом случае дела не испортило – я была самой незаметной девушкой в классе…

С тех пор я не перешагивала порога цирюльней, ни провинциальных, ни столичных. Просто смирилась с тем, что с волосами мне не повезло. Жиденькие, цвет невнятный, да еще и торчат в разные стороны. С такими трудно сладить, если вот только стянуть резинкой и закрепить ободочком…

Но салон, куда привезла меня Елена, походил на нашу провинциальную парикмахерскую так же, как Елена на меня. И вообще напоминал интерьер инопланетного космического корабля. Там оказалось полно невообразимых предметов, назначение которых было мне совершенно неясно, клиенты сидели под серебряными пелеринами, а персонал порхал в серебряных комбинезонах. Меня представили инопланетянину Виталику.

– Ты уж постарайся, Виталик, – попросила его Елена, чуть ли не заискивая.

Виталик лапидарно кивнул и повлек меня к какому-то космическому прибору, оказавшемуся креслом. Я еще пыталась наладить контакт, но напрасно. Пришлось расслабиться и получать удовольствие, что я и сделала. Надо сказать, накануне я почти не спала, готовилась к сложному семинару, поэтому ухитрилась даже время от времени задремывать в удобном кресле. Иногда я все же бросала взгляд в зеркало, но каждый раз видела там нечто такое странное, что от страха предпочитала заснуть снова. Наконец меня растолкали и предложили оценить результат. Робея, я уставилась в зеркало.

Нет, я не изменилась до такой степени, чтобы не узнать себя. И не стала двойником Николь Кидман. У меня не появилось в одночасье густой и шикарной шевелюры. Но то, что я в минуты дикого самомнения называла прической, определенно преобразилось. Мои волосы стали более блестящими и гладкими. Их оттенок изменился – от блекло-мышиного в пепельный. И цвет глаз от этого казался поинтереснее, и кожа как-то выровнялась…

Я не стала невероятной красавицей, но перестала выглядеть неухоженной провинциальной цыпочкой.

Ошеломленная, я лепетала благодарности, которые Виталик слушал с утомленно-снисходительным видом. Елена, кажется, была не особенно довольна. Осмотрев меня с головы до ног, она спросила: