Казачонок 1860. Том 2 (СИ) - Насоновский Сергей

Пара собак лениво шарилась у кучи мусора, периодически останавливаясь, чтобы обнюхать землю. И главное, что мне сейчас было нужно, это — коновязь.

Она хорошо просматривалась отсюда: чуть в стороне от дома, ближе к конюшне, вбит ряд столбов, к ним привязана пара лошадей. Ближняя ко мне стояла оседланная, только поводья накинуты на кольцо. Светлая, крепкая кобылка, судя по виду. Не предел мечтаний, но до Георгиевска довезет.

Я оторвался от забора и отошел чуть назад, в глубину кустов. Надо было еще решить вопрос с маскировкой. Если идти как есть, меня потом точно запишут в конокрады.

Среди тряпья в сундуке оставалась потрепанная черкеска горца, явно мне не по размеру, но все равно лучше, чем в своей одежде соваться. На лицо намотал серую тряпку. Прямо расписной ковбой с Дикого Запада вышел.

Думаю, для местного мужика этого хватит: издалека не разберешь, кто там — пацан или взрослый. Я проверил револьвер за поясом, поплотнее затянул кожаный пояс на широкой горской черкеске и двинул к забору, к тому месту, где раньше выбирался с территории.

Пролез через прореху, проделанную недавно, и оказался за амбаром, как и планировал. От амбара до коновязи было шагов пятьдесят, не больше.

Вдоль забора я быстро проскочил до лошадей. Собаки были в другой стороне, мужики у дома меня еще не приметили.

Кобыла повернула морду, фыркнула, увидев меня.

— Тихо, девка, тихо, — прошептал я, подбегая сбоку и протягивая ей сухарь.

Она недоверчиво ткнулась носом, вдохнула и тут же схрумкала угощение.

— Вот и добре.

Я перекинул повод через шею, проверил подпругу. Все было в порядке — видно, собирались на ней куда-то скоро ехать. Вскочил в седло, вытащил на всякий случай револьвер и повел лошадь шагом вдоль забора, по периметру, на максимальном расстоянии от зданий, к воротам.

Мы объехали кучу какого-то мусора. До ворот оставалось совсем немного. Я уже видел поперек створок тяжелый брус, которым на ночь перекрывали выезд. И именно в этот момент за домом графа хлопнула дверь.

— Эй, ты! — раздалось злое. — Стой!

Я дернул поводья, останавливая кобылу. Из-за угла выскочил тот самый мужик, что закрывал ставни. В руках он держал вилы.

— Ты кто такой, конокрад⁉ — Гаркнул он.

Я спрыгнул из седла, увел кобылу так, чтобы ее туша закрывала меня от дома. Кто его знает, может у этих работничков ружье наготове. Оказавшись между лошадью и воротами, убрал револьвер и обеими руками ухватился за край бруса, перекрывающего ворота.

— Стой, кому сказано! — не унимался мужик, уже двигаясь ко мне. — Брось коня, ирод!

По голосу было слышно, что он еще не понимал, кто я такой. Видно, запутался в количестве новых людей в усадьбе и теперь пытался разглядеть во мне знакомца.

Брус глухо рухнул на землю, и я толкнул створку плечом, приоткрыв ее ровно настолько, чтобы протиснуть лошадь. Уже слышался топот — мужик несся к нам, не разбирая дороги.

Лошадка прошмыгнула, слегка задев боком край ворот. Я шагнул следом, оказавшись снаружи, на дороге.

— Эй! — снова прорезался его голос. — Да я тебе!..

Что он там собирался сделать дальше, я уже не слушал. Вскочил в седло и, как только мы отошли на пару шагов, пустил кобылу вперед. Она легко перешла на рысь, затем сама сорвалась в галоп. Ветер ударил в лицо, выбивая слезы.

— Давай, девка, — сказал я, наклоняясь к гриве. — Вези до Георгиевска.

До окраин Георгиевска я все же добрался. Въезжать в город верхом не рискнул. За версту до первых домов свернул в сторону, в перелесок. Там, в низине, нашел место укромнее. Расседлал лошадку и оставил ее пастись. Привязывать не стал — сама выйдет к людям, свою работу она уже сделала.

— Спасибо, красавица, — сказал я, потрепав ее по шее и угостив сухарем.

Она фыркнула, мотнула головой, расправилась с угощением и наклонилась щипать траву.

Снял с себя горскую черкеску и убрал в сундук. Переоделся в запасную одежду: потертый кафтан, рубаха посвежее и старые штаны. Не бог весть что, зато лишнего внимания привлекать не буду. Свою черкеску и папаху я в очередной раз промотал.

«Опять покупать, — буркнул я. — Так никаких денег не напасешься.»

Перекинул через плечо холщевую сумку, проверил мелкие деньги и документы. На поясе оставил только охотничий нож. Все оружие убрал в сундук.

Так, жуя последний кусок Аленкиного пирога и запивая его водой из фляги, я пошел в сторону Георгиевска. Сначала дорога шла полем. Потом стали попадаться отдельные дворы. Слышался лай собак, мычание коров, где-то глухо стучал молот по железу.

Путь мой лежал не в сам город, а в станицу. Тут важно не путать. Город Георгиевск стоит на левом берегу Подкумка, чуть ниже по течению, если смотреть по карте. Станица Георгиевская — на правом, чуть выше.

Если память не изменяет, раньше ее называли Новогеоргиевская, а еще Чурековская — по фамилии купца Чурекова, который в свое время многое здесь под себя подмял.

Так вот, именно в станицу я и решил идти. Город — это гражданская администрация, городовые, урядник и еще бог весть кто. Кто его знает, до куда щупальца Жирновского тянутся.

В станице будет проще все выяснить. До Подкумка дошел довольно быстро. Речка тут не самая широкая, течение бодрое, вода мутная от ила. Через нее был сколочен пешеходный деревянный мост. Я споро перешел на другой берег и добрался до станицы.

Показались дома. Низкие, в основном мазанки, кое-где — бревенчатые. Крыши кто чем смог укрывал: где тес, где дранка, где ржавая жестянка, местами солома. Несколько хат были аккуратно крыты черепицей. Глядя на них, я вспомнил свой дом в Волынской, деда Игната, Алену и Машеньку. Так домой захотелось, спасу нет.

Я выбрался на более-менее проезжую улицу и остановился, прикидывая, в какую сторону тянуть. Станичное правление стояло ближе к центру. Мы уже бывали здесь с Афанасьевым, дорогу я примерно помнил.

Мимо меня пару раз прошли местные. Один казак окинул оценивающим взглядом и пошел по своим делам. Женщина в цветастом платке тащила ведра на коромысле, за ней неслись трое ребятишек, галдя на всю улицу.

Дом станичного правления узнать было нетрудно. Небольшой, но крепкий бревенчатый, с высоким двускатным навесом. Крыльцо с тремя ступенями, сбоку — вбит высокий столб, к которому привязывали лошадей.

Я остановился у крыльца, провел ладонью по лбу, стирая засохшую пыль, и стал подниматься по ступеням. У двери на миг задержался, прислушиваясь.

Изнутри доносился знакомый сердитый голос Якова. Сквозь щель в притворе улавливались отдельные слова.

— Да говорю тебе, Федор Лукьянович, парня вытаскивать надо! — гремел Яков. — Там он, в усадьбе, крест даю. Люди графа на нас напали!

— Ну ты, Яков Михалыч, погоди, — ответили ему зычным басом. — Откуда знаешь, что это его люди? Разъезд мы уже послали. Наши пластуны там все прочешут — глядишь, и найдем этих варнаков. Степка твой все обскажет на месте.

— Да где ж Гришке еще быть, как не у Жирновского, — не унимался Яков. — Говорю тебе, боле некому было. Какая-то подлюка нас сдала, вот граф и решил обойтись без разговоров с офицером из секретной части. Прихлопнуть всех разом.

— Ну-у… — протянул атаман. — А вот бумагу кто нам даст, а? Мне что, с казаками к графу ломиться, самоуправство чинить? Приказ нужен, без него никак не могу. Коли Прохорова там нет, то потом с нас три шкуры сдерут.

— Да какие бумаги, когда своего казачонка из беды вытаскивать надо? — Яков уже почти сорвался на крик. — Он же мне как родной, понимаешь… Ай!

Я вздохнул. Чертовски приятно было слышать, как Яков за меня горой стоит. И атамана я, по-своему, понимал. Он тут какая-никакая власть, а законы нынче непростые. В сторону аристократов лишний раз лучше и не смотреть. А тут Михалыч ему предлагает усадьбу штурмовать.

Надо было заходить, пока Яков все станичное правление по бревнам не раскатал. Я толкнул дверь. Та скрипнула и нехотя подалась. Внутри, как я и ожидал: стол, на нем бумаги, чернильница, сбоку пузатый самовар. У окна писарь, согнувшись, что-то выводит на листе.