Казачонок 1860. Том 2 (СИ) - Насоновский Сергей

Выехали по плану небольшим обозом. Две подводы Маркела, одна чужая, пара верховых, я и еще один казак, что дальше Волынской ехал.

Дорога обратно была почти спокойной. Я каждый час осматривал окрестности глазами Хана. Кроме пасущихся коров и редких путников ничего подозрительного не попадалось.

Ночевали на полпути, там же, где и раньше. Вспомнил, как здесь от волков с армянским купцом Арамом Гукасяном отбивались. Я не отсвечивал в дороге, вел себя тихо, как и положено подростку.

На второй день к вечеру показались знакомые места. Когда за огородами замаячила Волынская, внутри все разом отпустило.

Станица жила своей жизнью. Собаки лаяли, из хат тянуло дымком, баба какая-то гнала корову с поля, ругаясь на всю округу.

У въезда, как обычно, сидели старые казаки, что-то обсуждали. Увидев меня, один прищурился:

— Гляди, — сказал. — Гришка-казачонок вернулся.

— Здорово живете, господа станичники, — поклонился я, не слезая с коня.

Я въехал в станицу шагом. Ласточка подо мной держалась уверенно, будто чувствовала, что идет домой. Наш двор увидел издалека. Крышу бани и хаты с другими не спутаешь.

Сначала показалась Аленка. Увидела меня и застыла, потом ведро с плеском полетело в сторону, и она, забыв обо всем, рванула к воротам. Из хаты вышел дед, поправляя усы, а от бани уже неслась Машенька.

Из-за угла вышел здоровый горец, серьезное выражение лица которого при виде меня менялось на широкую добродушную улыбку.

Глава 5

Тепло дома и холод стали

Я широко улыбнулся, глядя на родных, а еще шире, когда перевел взгляд на навес для лошадей. Под ним стояла Звездочка. Кобыла, видать, узнала меня: водила ушами, фыркала, била копытом.

Недовольная. Из Георгиевска-то я на Ласточке приехал.

— Ну здравы будьте, родимые, — сказал я, подходя ближе.

Едва слез с Ласточки, как Аленка уже тут — вцепилась, обняла. Почти сразу примчалась мелкая и повисла у меня на ноге. Я подхватил Машеньку на руки, поцеловал. По щекам Аленки потекли слезы.

— Гришка! — захлебываясь, выдала она. — Живой!

— Вроде того, — улыбнулся я. — А ты давай заканчивай тут вселенский потоп разводить.

Дед стоял чуть поодаль, опершись на клюку. Лицо суровое, как всегда, только глаза выдали облегчение. Я подошел, опустил Машку на землю и обнял деда.

— Живой, значит, — подвел он итог. — И слава Богу.

Аленка стояла сзади, теребила подол, будто до конца не верила. Потом подошла и еще раз обняла.

— Знаешь, как мы переживали⁈

— Чего это? — поинтересовался я.

— Так Звездочка без тебя неделю как вернулась, — всхлипнула она, — что нам было думать? Яков же со Степаном только два дня назад прибыли. Вот они и рассказали, что ты жив и здоров. Мы места себе не находили все это время.

— Трофим? — уточнил я.

— Вчерась схоронили, — сказал дед, тяжело вздохнув.

— Дед, Трофим меня от пули спас, телом закрыл.

— Знаю, Гриша. Яков заходил, рассказал.

— Семья большая у него?

— Дык, жинка осталась, трое ребятишек, мать старая. Хата их на другом конце станицы.

Я только вздохнул. Надо обязательно навестить жену Трофима, помочь. Нелегко теперь будет ей без мужа. Ну ничего, не оставим в беде.

— Здрав будь, Аслан, — кивнул я горцу.

— И тебе поздорову, Гриша, — ответил он коротко, подошел и протянул руку.

Рукопожатие было крепким. Выглядел он гораздо лучше, чем перед моим отъездом в Ставрополь.

— Гриша, — позвала меня Алена.

Я перевел на нее взгляд. Та только с улыбкой мотнула головой в сторону коновязи, где стояла и возмущалась, фыркая и переставляя копыта, Звездочка.

— Ну что, родная? — подошел я к кобыле, протягивая сухарь. — Смогла дом найти? Ну и добре, — погладил ее по шее.

Лошадь приняла угощение и тотчас успокоилась.

Со стороны ворот услышал окрик лавочника.

— Иду, Маркел Петрович!

Я отошел к воротам. Мы вместе с торговцем сняли мои покупки с телеги и попрощались. Еще раз поблагодарил его за помощь.

— Что это, Гриша? — разглядывая тюки, спросила Аленка.

— А то. Как же я без гостинцев вернусь, — улыбнулся я.

— Для нас?

— Для кого ж еще, — усмехнулся я.

— Подарки! — радостно пискнула Машка, снова вцепившись мне в ногу.

Я развязал ближайший узел, порылся, вытащил маленькую деревянную коробку.

— Иди сюда, воробей, — позвал я.

Машка подлетела. Я открыл крышку, достал тряпичную куклу: аккуратное личико, нарисованные глаза, ленты в косах.

— Это тебе.

Она замерла, уставившись, будто на чудо.

— Моя?

— Твоя.

Машка прижала куклу к груди и запрыгала от радости.

Я вытащил из тюка аккуратный сверток, развернул — теплое платье и новый платок.

— Гриш… — только и ахнула Аленка, проведя пальцами по вышивке.

Она вспыхнула, прижала платье к себе и убежала. Через пару минут выскочила обратно. Платье сидело как влитое: талия по ней, подол до щиколотки, по краю — узор. Платок пока просто накинула на плечи.

— Ну? — спросила она, теребя край.

— Вот теперь хоть на ярмарку, — хмыкнул дед.

— Добре, Алена, — отозвался я.

— И мне, и мне покажи! — Машка тут же завертелась вокруг.

— Тебе тоже есть, егоза, — успокоил я.

Нашел сверток поменьше, подал Машке.

— Ого… — только и выдохнула мелкая.

На руках у нее оказался шерстяное платье потеплее, горчичного цвета, и простые кожаные башмачки.

— Это… мне?

— Тебе. Кому ж еще. Давай примеряй.

Машка, визжа, умчалась в хату.

Я повернулся к деду. Тот старательно делал вид, что его все эти тряпки не касаются.

— А это тебе, деда, — сказал я, вытаскивая тяжелый сверток.

На руках — полушубок из овчины.

— Вот, теперь зимой бока не отморозишь.

Я помог деду надеть обнову. Он провел ладонью по меху.

— Мягко, — признал он.

— Вот еще, — достал темно-синий суконный кафтан и папаху с поясом.

— Ой, Гришка, куда мне на старости?

— Носи, деда, — улыбнулся я.

Из хаты выбежала Машка в новом платье и башмачках.

— Смотри, Гриша! Я как барышня! — закружилась она, чуть не упав.

Почти час мы примеряли обновы — целый праздник вышел. Потом Аленка накрыла на стол, сели обедать. Я к чаю достал пряники и пахлаву — девчата пищали от восторга.

— Ну, Гриша, рассказывай! — внимательно посмотрел на меня атаман Строев.

— Да что рассказывать? Вам Яков уже, наверное, все поведал.

Атаман, тем не менее, велел выкладывать все в подробностях. Скрывать было нечего. Я рассказал, что происходило у Жирновского, как навещал Афанасьева в лазарете Георгиевска. Добавил, что граф может похлопотать и отправить штабс-капитана в отставку.

— Да, дела… — хмыкнул атаман.

— По всему видать, граф этот был связан с нашим Костровым, Лещинским и горцами. И он единственный, кто смог выпутаться из этой истории почти без потерь. Думаешь, вернется?

— Не знаю, Гаврила Трофимыч. Либо сам приедет следующей весной, либо кого отправит. Подставляться тоже, наверное, не захочет. Но думается мне, что больше в Волынскую он не сунется.

— Отчего же?

— Так станиц на линии много, почти любую выбирай. Мы ведь их случайно раскрыли. И снова это сделать можем. Им зачем рисковать? Выберут другую, да и забудут про нас.

— Да, кажись, прав ты, Гриша. Надо бы отписать в штаб по этому поводу.

— Ну, это как водится, Гаврила Трофимыч.

— Кто же это, интересно, готов приплачивать непримиримым, чтобы те набеги устраивали? — прищурился атаман.

— Ну, тут все и так понятно, — ляпнул я.

— Чего это тебе понятно, малец? — усмехнулся Строев.

— Да англичане или французы. Больше и некому.

Атаман даже крякнул.

— Ну, смотрите сами, Гаврила Трофимыч, — пришлось продолжать. — Война с ними только недавно кончилась, и десяти лет не минуло. А тут Россия на Кавказе крепче встает. Не по душе им это. Вот и будут нам гадить, где могут.