Прощание Зельба - Бернхард Шлинк

— А-а, так вы об этом банке! Не они ли строили железную дорогу Михельштадт — Эбербах? Подождите минутку.

Я слышал, как он положил трубку, отодвинул стул и принялся выдвигать и задвигать ящики.

— В Шветцингене есть некий господин Шулер, который работает с архивом этого банка. Он занимается историей баденских железных дорог и регулярно забрасывает нас вопросами.

— Нет ли у вас адреса этого Шулера?

— Под рукой нет. Наверное, есть в папке с корреспонденцией. Хотя имею ли я право… Насколько я понимаю, это конфиденциальная информация, так? А она ведь не подлежит разглашению, если я не ошибаюсь? Разрешите поинтересоваться, зачем вам понадобился его адрес?

Но я уже достал телефонную книгу, открыл на рубрике «Шветцинген» и нашел учителя в отставке Адольфа Шулера. Я поблагодарил и повесил трубку.

6

Не дурак

Оказалось, что учитель в отставке Адольф Шулер живет за Шлосс-парком в крошечном домишке, размером с садовый домик. Безуспешно поискав звонок и постучав кулаком, я обошел по талому снегу вокруг дома и обнаружил открытую дверь со стороны кухни. Он сидел у плиты, ел что-то прямо из кастрюли и читал книгу. Стол, пол, холодильник, стиральная машина, буфет и шкафы — все было завалено книгами, папками, немытой посудой, пустыми и невскрытыми банками и бутылками, плесневелым хлебом, гнилыми фруктами и грязным бельем. Воняло чем-то кислым и гнилым, смесью объедков и подвала. От самого Шулера тоже воняло: изо рта у него несло тухлятиной, а покрытый подозрительными пятнами спортивный костюм благоухал застарелым потом. На голове у Шулера была бейсболка с засаленной полосой по краю, на носу — очки в металлической оправе, а на морщинистом лице — такое количество пигментных пятен, что его обладатель казался темнокожим.

Он нисколько не возмутился моим неожиданным появлением на кухне. Я представился отставным чиновником из Мангейма, получившим наконец возможность заняться историей железнодорожного транспорта, которая всегда вызывала живейший интерес. Сначала Шулер проявлял некоторое недовольство, но потом смягчился, заметив, как я восторгаюсь его сокровищами. Он с удовольствием их демонстрировал, таская меня по своему заваленному книгами и бумагами дому, больше похожему на барсучью нору, он таскал меня по переходам и закоулкам, чтобы выудить откуда-нибудь и сунуть мне под нос то книгу, то документ. Вскоре он уже не замечал или просто перестал обращать внимание на то, что я почему-то не задаю вопросов про участие банкирского дома «Веллер и Велькер» в строительстве баденских железных дорог.

Он рассказывал о бразильянке Эстефании Кардозу, камеристке при дворе Педро II, на которой один из Веллеров женился в тысяча восемьсот тридцать четвертом году во время поездки по Центральной и Южной Америке, и об их сыне, который в молодые годы удрал в Бразилию, открыл там свое дело и только после смерти отца вернулся со своей бразильской женой в Шветцинген, где вместе с молодым Велькером возглавил банкирский дом. Он сообщил о праздновании в Шлосс-парке столетнего юбилея, на который приезжал великий герцог и во время которого баденский лейтенант из семьи Велькер и прусский лейтенант из окружения великого герцога поссорились так, что на следующее утро стрелялись на дуэли, причем (к радости баденца Шулера) погиб все-таки пруссак. Он поведал и о шестнадцатилетнем Велькере, который летом девятьсот четырнадцатого года влюбился в пятнадцатилетнюю представительницу дома Веллеров и, поскольку не мог на ней жениться, в начале войны ушел на фронт добровольцем, чтобы во время глупой кавалерийской вылазки вступить в игру со смертью и проиграть.

— В шестнадцать лет?

— По-вашему, шестнадцать лет — это мало? Для чего мало? Для смерти? Для войны? Для любви? В жилах девицы Веллер текла португальская и индейская кровь, доставшаяся ей от матери и бабки, в пятнадцать лет она была уже настоящей женщиной, которая кого угодно свела бы с ума.

Он подвел меня к увешанной фотографиями стене и указал на молодую женщину с огромными темными глазами, чувственными губами, роскошными волосами и надменным выражением лица. Да, она была восхитительно хороша и до старости оставалась красавицей, о чем свидетельствовал соседний снимок.

— Но и те и другие родители посчитали, что для женитьбы их дети еще слишком молоды.

— Дело было совсем не в возрасте. Обе семьи принципиально не допускали браков между своими детьми. Они не хотели, чтобы партнеры превратились в сватов и кузенов, иначе деловые отношения, и так чреватые конфликтами, могли бы осложниться семейными конфликтами. Конечно, дети имели шанс сбежать — и пусть бы их лишили наследства! — но им не хватило решительности. Что касается последнего Велькера, сейчас это уже не проблема. Бертрам — единственный ребенок, у Штефани тоже ни братьев, ни сестер, поэтому родители даже обрадовались, что деньги объединятся. Да и осталось-то этих денег совсем не так много.

— Она умерла?

— В прошлом году они ездили в горы и она сорвалась в пропасть. Тело так и не нашли.

Он замолчал, я тоже. Он понимал, о чем я подумал.

— Было, конечно, полицейское расследование, как положено в таких случаях, — он оказался чист. Они ночевали в хижине, он еще спал, а она ушла на ледник, через который он идти не хотел. Неужели вы не читали? Об этом писали все газеты.

— А дети?

Он кивнул:

— Двое, мальчик и девочка. После трагедии их отправили в интернат в Швейцарию.

Я тоже кивнул. Да, жизнь — штука суровая. Он вздохнул, я пробормотал что-то вроде соболезнования. Шаркая ногами, он пошел на кухню, взял из холодильника пиво, подхватил со стола грязный стакан, протер его рукавом куртки, подагрическими пальцами с трудом откупорил банку и перелил половину содержимого. Левой рукой протянул мне стакан, я взял из его правой руки банку и сказал:

— Ваше здоровье!

— И ваше здоровьице!

Мы чокнулись и выпили.

— Вы архивариус банкирского дома «Веллер и Велькер»?

— С чего вы взяли?

— Сотрудник из госархива говорил про вас так, как будто вы коллеги.

— Что вы, — пробурчал он, рыгая, — коллегами нас не назовешь, да и архива как такового тоже нет. Прежний Велькер интересовался историей, вот и попросил меня навести порядок в старых документах. Мы знакомы со школы, дружили с ним, Велькером-старшим. Он продал мне этот дом за сущие гроши, а я учил его сына и его внуков, мы по мере сил помогали друг другу. В подвале у него было полно старинных документов, на чердаке тоже, но никто ничего в них не понимал, и никого это не интересовало. Короче говоря, никто этим не занимался.

— А вы?

— Я? Во время ремонта старый Велькер провел в подвал свет, вентиляцию и отопление. Там же сплошь старинные документы, я до сих пор сортирую их и систематизирую. Так что в каком-то смысле я, наверное, и правда архивариус.

— И каждый год у вас прибавляются новые старые бумаги — по мне, так это очень похоже на сизифов труд.

— Гм…

Он снова подошел к холодильнику, достал две банки и протянул одну мне. Потом посмотрел мне в глаза:

— Я был учителем и за свою жизнь наслушался от учеников всякого вранья — дурацкого и ловкого. Иногда они делали это по-умному, иногда получалось глупо. Я выслушивал оправдания, отговорки и обещания. Тут у меня черт ногу сломит, об этом постоянно твердит моя племянница, да я и сам это вижу. Я перестал различать запахи, как хорошие, так и плохие, не чувствую ни аромата цветов, ни духов; я не замечаю, когда у меня подгорает еда или что я утюгом подпалил белье; я не чувствую, когда от меня воняет. Но… — он снял с головы бейсболку и провел рукой по своей лысине, — я не дурак. Не пора ли рассказать, кто вы такой и зачем вы на самом деле явились?

7

То ли А, то ли Л, то ли П

Учитель всегда остается учителем, а рядом с хорошим учителем мы в любом возрасте остаемся учениками. Я рассказан ему, кто я такой и зачем явился. Возможно, я поступил так из-за нашего с ним возраста: чем старше я становлюсь, тем чаще думаю, что мои ровесники всегда на моей стороне. И еще я хотел узнать, что он скажет.

— Негласный компаньон… Это старая история. Бертрам прав: его секретный вклад составил около полумиллиона, примерно столько же составляла совокупная доля обеих семей, — так было предотвращено банкротство. Мы не знаем его имени, не знали его и ныне покойные Велькеры и Веллеры, которых я еще застал в живых. Нельзя сказать, что нам совсем ничего о нем не известно. Свои письма он отправлял из Страсбурга, значит, жил, скорее всего, именно там; он был юристом — возможно, юрисконсультом, адвокатом или университетским профессором. Когда в восьмидесятые годы начали расти концерны, а Веллер с Велькером ими заинтересовались, он выяснил для них, как это оформляется юридически и как толкуется с точки зрения права. В восемьсот восемьдесят седьмом он подумывал о переезде в Гейдельберг; существует письмо, в котором он расспрашивает, как снять дом или квартиру. Но вместо отчетливой подписи он оставил нам только закорючку — то ли А, то ли Л, то ли П, причем неизвестно, служит она инициалом имени или фамилии, потому что и с Веллером, и с Велькером он был на «ты», а в те времена так обращались только к тем, кого называли по имени.