Прощание Зельба - Бернхард Шлинк

— А ваш зять иного мнения?

— Мой зять… — Старик издал короткий недовольный смешок, прозвучавший весьма презрительно. — Не знаю, какое там у него мнение и есть ли оно вообще. Он парень способный, но банк — не его стихия, совсем не его. Он изучал медицину, и лучше бы уж Велькеры сделали из него врача, вместо того чтобы силком тащить в банковское дело во имя семейной традиции. Семейные традиции… Разве происходящее сейчас имеет хоть какое-то отношение к семейным традициям! Нынче всем подавай быстрые деньги, теперь у них новые друзья и новые кадры, я уже даже и не знаю, существует ли еще то учреждение, управляющее инвестициями и фондами, которое создали мы с Велькером. Вот до чего дошло: я — не знаю!

Когда я собрался уходить, он показал мне фотографию своей дочери. Она не была роскошной красавицей, которую я нарисовал себе после увиденной у Шулера фотографии ее двоюродной бабки и слов Нэгельсбаха. Узкое лицо, темные гладкие волосы, строгий рот, в глазах не только огонь и душа, но еще и живой ум.

— Она была специалистом по банковскому делу и юристом. Ей досталось в наследство финансовое чутье, выработанное несколькими поколениями. Останься она в живых, в банке все было бы по-другому. — Он вытащил из кармана кошелек и протянул мне пятьдесят марок. — Вот вам на солдатские могилы.

Домой я ехал через Шветцинген. Официант в кафе поздоровался со мной как с постоянным клиентом. Была половина четвертого, время горячего шоколада и мраморного кекса, а по пятницам у сотрудников банкирского дома «Веллер и Велькер» еще и время окончания рабочего дня. В четыре из банка вышли четыре девушки. Минутку постояли все вместе, распрощались, две пошли вдоль рва, а две к вокзалу. В половине пятого появились три молодых человека, эти пошли вдоль рва в другую сторону. Я положил на стол двадцать марок, помахал официанту и отправился за ними. Их путь оказался неблизким: мимо Мессплац, под железнодорожным мостом, в район со складами, мойкой машин, строймаркетом и магазином напитков. Там они вошли в семиэтажный отель, я увидел, как у стойки им выдают ключи.

У меня в конторе мигала лампочка автоответчика. Георг обнаружил мое сообщение и собирался зайти — спрашивал, когда мне удобнее: в воскресенье или в понедельник. В субботу вечером Бригита предлагала сходить в кино. Третий звонок был от Шулера. «Извините, что в прошлый раз был с вами резок. Я уже успел поговорить с Бертрамом и Грегором и знаю, что вы не сказали обо мне ничего плохого. На Бертрама просто много чего навалилось, но сегодня вечером он зайдет ко мне. Не хотите ли и вы заглянуть еще разок? Может быть, на следующей неделе? Давайте в понедельник? — Он засмеялся, но смех этот был нерадостным. — В старом барсуке еще теплятся остатки жизни. Он поймал гуся».

12

Битком набитый кейс

В выходные весна принялась уверять нас, что имеет серьезные намерения, предполагает задержаться надолго и не позволит ни снегу, ни дождю разрушить ее планы. На лужайке в Луизен-парке выставили шезлонги, я завернулся в плед и спал, делая вид, что в мире все в порядке и сердце мое здорово.

Когда мы с Бригитой вышли из кинотеатра, над улицами и площадями светила полная луна. На тротуаре несколько панков играли в футбол банкой из-под пива, перед городской администрацией бездомные пустили по кругу бутылку красного вина, а под деревьями в «Розенгартене» любезничали парочки. «Хорошо, что скоро лето», — сказала Бригита, положив руку мне на плечо.

В воскресенье я обедал с Георгом в «Розенгартене». Он с удовольствием поедет в Страсбург и будет рыться в старых адресных и телефонных книгах, в прокурорских и нотариальных архивах, разыскивая негласного компаньона; он готов отправиться прямо в понедельник. Я назначил его помощником детектива и предложил выпить шампанского, но он согласился только на безалкогольное пиво: «Дядя Герд, ты слишком много пьешь».

Вечером я снова засел в конторе за «Историю банковского дела». Сорбский кооперативный банк удостоился в ней целого абзаца. Случай оказался уникальный. Изначально кооперативные банки создавались как институты взаимопомощи конкретных профессиональных групп. На основе народных банков Шульце-Делич хотел объединить в кооперативы ремесленников, Райффайзен — крестьян. А вот житель Котбуса Ганс Кляйнер, который в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году основал кооперативный банк, хотел использовать идею кооперации для укрепления славянского национального меньшинства сорбов.[1] Его мать была из сорбов, носила сорбскую национальную одежду, рассказывала маленькому Гансу сорбские сказки, учила его сорбским песням, и поддержка сорбов стала для него делом всей жизни. В его времена в банке были только сорбские кооператоры, после его смерти открыли доступ и остальным, банк расширился, долго преуспевал, пережил инфляцию и мировой экономический кризис. А потом случилось то, что не могло не случиться: нацисты не поддержали сорбскую идею и превратили банк в обычный народный.

Вопрос, когда и каким образом Сорбский кооперативный банк восстановился после такого удара, подождет до завтра. Банкирский дом «Веллер и Велькер» его поглотил, видимо, банк оправился после пережитого и дело кончилось хеппи-эндом. Во время ночной прогулки идея кооперации показалась мне настолько очевидной, что естественное стремление банков и банкиров к постоянному обогащению вдруг меня удивило. Для чего им столько денег — все больше и больше? Чтобы удовлетворить детскую страсть к собирательству? Поскольку взрослым людям нельзя собирать камешки или пивные крышки и банки, приходится переключаться на коллекционирование денег?

Утром я снова сидел за столом в конторе еще до того, как на улице появились школьники. Булочник через два дома от меня уже открылся, поэтому передо мной лежал рогалик и дымилась чашка кофе. История Сорбского кооперативного банка подходила к концу. В то время как другие народные банки были закрыты на основании директивы из Советского Союза, банк в Котбусе и его филиалы продолжали работать. У него не осталось ничего, кроме собственного имени; он целиком и полностью вошел в систему национализированных сберкасс. Но прежнее название сохранил; спасибо славянам-сорбам: братский советский народ-победитель запретил его ликвидацию. Сохранив название, банк сохранил и определенную независимость, поэтому ведомство по опеке над государственным имуществом рассматривало Сорбский кооперативный банк как самостоятельную единицу и в конце концов продало его банкирскому дому «Веллер и Велькер».

Было девять часов, утренний транспорт рассосался, стало тише. До меня донеслись голоса детей, которые по каким-то причинам шли в школу позже обычного. Потом я услышал, что поблизости остановилась машина, мотор не выключили. Через какое-то время меня начал раздражать шум: пронзительный рев и грохот. Почему не выключили мотор! Я встал и посмотрел в окно.

Это была зеленая «изетта» Шулера. Дверь не закрыта, салон пуст. Я вышел из конторы. Шулер стоял у соседнего дома и читал надписи на табличках около звонков. «Господин Шулер», — позвал я его, он обернулся и замахал рукой. Он махал так, будто прогонял меня с улицы, требуя, чтобы я вернулся к себе в контору. Я ничего не мог понять, он корчил гримасы, словно пытаясь мне что-то сказать, но я ничего не расслышал. Он двинулся мне навстречу шаткой походкой, размахивая правой рукой, а левую прижав к животу. Я увидел, что в левой руке он держит черный кейс, который при ходьбе колотит его по ногам. Я тоже шагнул в его сторону — он упал на меня, я ощутил его неприятный запах, услышал произнесенные шепотом слова «вот» и «убрать» — протянул руку и схватил кейс. Он выпрямился, держась за меня свободной рукой, пошел к машине, сел, закрыл дверь и поехал.

Отъехав от тротуара, он наискось пересек улицу, съехал на правую полосу, свернул снова на левую и прямиком устремился к железным тумбам, которые стоят по краю газона в середине Аугустен-анлаге, — задел одну, другую, потом зацепил светофор на углу Мольштрассе и прибавил скорость, несмотря на то что зажегся красный и по Мольштрассе уже двинулись машины, а на переходе через Аугустен-анлаге были дети. Сначала казалось, что за перекрестком он врежется в светофор или в дерево на краю газона. Но он перескочил бордюр, обогнул светофор и лишь слегка задел дерево. Но и этого оказалось достаточно: «изетта» накренилась, опрокинулась, на боку проехалась по траве и налетела на дерево.

Удар был громкий, в ту же секунду завизжали тормоза на встречной, на которую чуть не вылетела «изетта», загудели автомобили, которым Шулер не уступил дорогу, завопил ребенок, которому он чуть не переехал ноги. Началась неразбериха. Мой сосед-турок, выскочивший из магазина, взял у меня из рук кейс и сказал: «Посмотрите, как там! А я вызову полицию и „скорую“». Я кинулся со всех ног, но резвость у меня не та, что раньше, поэтому, когда я добрался, «изетту» уже обступила толпа зевак. Я протиснулся вперед. Деревом пробило дверь, и ствол торчал между крышей и днищем. Я заглянул сверху через боковое стекло, внутри было полно битого стекла и крови; перекореженная дверь притиснула Шулера к сиденью, и руль вошел в грудную клетку. Шулер был мертв.