Прощание Зельба - Бернхард Шлинк

Но работа есть работа, а заказ есть заказ. Осенью я разбирался с больничными листами продавщиц сети «Тенгельманн» и испытал примерно такое удовлетворение, какое чувствует контролер, поймавший в автобусе нескольких зайцев. Зимой клиентов вообще не было. И в этом нет ничего удивительного: кто будет нанимать в телохранители или отправлять на поиски украденных драгоценностей частного детектива, которому уже перевалило за семьдесят! И даже торговая сеть, пытаясь вывести на чистую воду своих якобы больных продавщиц, предпочтет молодого человека, бывшего полицейского, с сотовым и «БМВ», а не старика со старым «опель-кадетом».

Не могу сказать, что без заказов я всю зиму маялся от безделья. Я привел в порядок свою контору на Аугустен-анлаге. Покрыл мастикой пол, вымыл окно. А оно у меня огромное; раньше там был не офис, а табачный магазин, окно служило витриной. Вымыл свою квартиру, она находится рядом, на Рихард-Вагнер-штрассе, посадил на диету растолстевшего кота Турбо. Сводил Ману в Кунстхалле посмотреть на расстрел короля Максимилиана Мексиканского, в музей Рейсса ознакомиться с археологическими находками из зуэбенхаймских могильников и в краеведческий музей осмотреть электрические стулья и кровати, с помощью которых в девятнадцатом веке гнали из кишечника ленточных глистов. Сходил с ним в мечеть Явуз Султан Селим и в синагогу. По телевизору мы смотрели, как выбирали на второй срок Билла Клинтона и как он приносил присягу. В Луизен-парке навестили аистов, которые в этот год не улетели в Африку, а остались зимовать дома; по берегу Рейна мы дошли до городского пляжа с закрытым рестораном, его здание белело там, неприступное и величественное, словно казино на английском курорте в холодное время года. Я убеждал себя, будто получаю удовольствие, занявшись наконец тем, до чего давно не доходили руки.

Пока Бригита не спросила: «Что это ты зачастил в магазин? И почему ходишь за продуктами не днем, когда там пусто, а непременно вечером, когда от покупателей не протолкнуться? Неужели ты, как старик, ищешь впечатлений? — И добавила: — Поэтому и обедаешь в „Нордзее“ и в „Кауфхофе“? Раньше ты, если было время, готовил сам».

Однажды, незадолго до Рождества, я не смог подняться домой по лестнице. Казалось, что грудь сдавил железный обруч, левая рука ныла, а голова странным образом была одновременно и ясной, и пустой. Я сидел на нижней ступеньке, пока вернувшиеся домой супруги Вайланд не дотащили меня до нашего с ними последнего этажа. Я лег в кровать и заснул, и проспал весь день, за ним и следующий, а потом еще и сочельник. В пятницу, когда меня пришла проведать сначала обиженная, а потом не на шутку встревоженная Бригита, я, конечно, встал, поел жаркого, которое она принесла, и выпил бокал красного вина. Но еще целую неделю я был как вареный: при малейшем усилии меня прошибал пот и начиналась одышка.

«У тебя был инфаркт, Герд, причем не микроинфаркт, а вполне уже средней тяжести. С таким диагнозом тебя надо было отправить в реанимацию. — Мой друг Филипп, хирург городской больницы, только покачал головой, узнав о моих приключениях. — С сердцем шутки плохи. Раз-другой пошутишь — и протянешь ноги».

Он отправил меня к своему коллеге-терапевту, который сказал, что пропустит мне катетер из вены в паховой области к сердцу.

Катетер из вены в паховой области к сердцу — нет уж, спасибо!

4

Негласный компаньон

Сотруднице Баденской кассы служащих в Гейдельберге, в которой я держу свои деньги, оказались знакомы имя Велькер и сам банкирский дом на Шлоссплац в Шветцингене. «„Веллер и Велькер“. Старейший частный банк в Пфальце. В семидесятые — восьмидесятые годы им пришлось туго, они изо всех сил боролись за выживание, но все-таки выплыли. Неужели вы собираетесь нам изменить?»

Я набрал номер. «А, господин Зельб! Хорошо, что позвонили, мне подходит и сегодняшний день, и завтрашний. Оптимальным мне представляется… — Он прикрыл трубку рукой, и несколько секунд не было слышно ни слова. — Не могли бы вы подъехать сегодня к двум часам?»

Дорога уже успела высохнуть. Грязные сугробы на обочинах осели и исчезли, с деревьев стекли последние капли талой воды, с полей белый покров сошел, впитавшись в борозды. Под низким серым небом дорожные знаки, щиты, дома и заборы ждали весны и весеннего обновления.

Банкирский дом «Веллер и Велькер» сообщал о себе только маленькой потускневшей латунной табличкой. Я нажал латунную кнопку, и в больших воротах распахнулась дверь. За сводчатой аркой в мощеном дворике я увидел слева крыльцо в три ступеньки и еще одну дверь, которая открылась, как только закрылась первая. Я поднялся по лестнице и словно очутился в другом времени. Я увидел перегородку из темного дерева с окошечками, забранными деревянными же решетками, по бокам перегородку украшала более светлая инкрустация: зубчатое колесо, два скрещенных молота, колесо с крыльями, ступка с пестиком, пушечный ствол. Напротив стояла скамья, тоже из темного дерева; на скамье лежали темно-зеленые бархатные подушки. Стены обиты темно-зеленой блестящей тканью, потолок, отделанный тем же темным деревом, был богато украшен резьбой.

В зале царила тишина. Ни шелеста купюр, ни звона монет, ни приглушенных голосов. За решетками не видно ни соответствующих духу былых времен усатых, прилизанных мужчин с засунутым за ухо карандашом, в нарукавниках или с перетянутыми резинками рукавами, ни тех, что нынче пришли им на смену. Подойдя поближе к окошечку, я увидел на решетке пыль. Хотел было заглянуть внутрь, но тут распахнулась противоположная от входа дверь.

На пороге стоял знакомый водитель.

— Господин Зельб, я…

Договорить он не успел. Вынырнув из-за его спины, ко мне устремился Велькер:

— Замечательно, что вы выкроили для нас время! Только что ушел последний посетитель, давайте пройдем наверх.

За дверью начиналась узкая крутая лестница. Я шел по ступенькам вслед за Велькером, а за мной поднимался водитель. Лестница привела в просторное офисное помещение с перегородками, письменными столами, компьютерами и телефонами, там работали две-три девушки и множество молодых людей с деловито-сосредоточенными лицами, все в темных костюмах. Мы с Велькером и водителем быстрым шагом прошли в директорский кабинет. Окна в нем выходили на площадь. Меня усадили на кожаный диван, в одно кресло сел Велькер, в другом устроился водитель.

Велькер, вежливым жестом указав на своего подчиненного, пояснил:

— Грегор Самарин — член нашей семьи. Он любит водить машину, и получается это у него гораздо лучше, чем у меня… — Заметив мой удивленный взгляд, Велькер повторил: — Да-да, Грегор любит ездить и хорошо водит, поэтому он и был тогда за рулем. Но это не входит в круг его обязанностей. Его обязанности скорее относятся к весьма ответственной, так сказать, практической сфере.

Велькер покосился на Самарина, словно желая заручиться его одобрением.

Самарин неторопливо кивнул. Ему было лет пятьдесят с небольшим. Массивная голова, немного покатый лоб, бледно-голубые глаза навыкате, коротко стриженные светлые волосы. Он сидел с самоуверенным видом, широко расставив ноги.

Велькер молчал. Сначала я решил, что он обдумывает следующую фразу, но потом спросил себя, не пытается ли он своим молчанием подать мне некий знак. Но какой? Или же он хотел дать мне возможность сориентироваться, почувствовать атмосферу, оценить Грегора Самарина и его самого? Здороваясь, приглашая в свой кабинет, усаживая меня на диван, он продемонстрировал внимание и такт, которые выглядели очень естественно, наверняка он гостеприимный хозяин, я вполне мог представить его участником дипломатического или академического приема. Может быть, его молчание — это особый стиль поведения, признак старой школы, хорошей семьи? Порода чувствовалась у него во всем: тонкие черты лица, живость, интеллект, прямая осанка, размеренные движения. Вместе с тем он был не чужд меланхолии; при встрече радостная улыбка осветила его лицо, но тут же на него набежала тень, и оно помрачнело. Впрочем, дело не только в меланхолии. Складка вокруг рта говорила о какой-то застарелой обиде, даже разочаровании, как будто судьба обманула его, лишив обещанного подарка.

— Скоро мы будем отмечать наш двухсотлетний юбилей, к этому торжественному событию отец хочет подготовить историю нашего банкирского дома. С некоторых пор, если позволяют дела, я вплотную над ней работаю, а так как мой дед занимался историческими исследованиями и оставил записки, то задача оказалась несложной, за исключением одного пункта. — Он помолчал, откинул со лба волосы и покосился на неподвижно сидящего Самарина. — В тысяча восемьсот семьдесят третьем году обвалились биржи Берлина и Вены. Депрессия продолжалась до тысяча восемьсот восьмидесятого года, достаточно долгий срок, чтобы частные банкирские дома оказались на грани гибели; наступило время акционерных банков и сберегательных касс. Некоторые пережившие депрессию частные банки превратились в акционерные общества, некоторые укрупнялись за счет слияния, некоторые капитулировали. Наш банк выстоял.