Пространственное воплощение культуры. Этнография пространства и места - Сета Лоу

наших коллег из других дисциплин, которые сталкиваются с иными вызовами. Например, Дэвид Харви в своей работе «Пространства глобального капитализма» затрудняется с определением пространства, утверждая, что это понятие обладает настолько усложненным набором значений, что есть риск «потерять себя в этом лабиринте» (Harvey 2006: 119). Проблема заключается в том, что Харви движется от марксистских представлений об абстрактном пространстве в направлении реляционных концепций, а в таких теоретических изысканиях зачастую сложно прийти к финальному решению. В свою очередь, Долорес Хейден в известной книге «Сила места» бьется над определением места (place), называя это слово «одним из самых коварных в английском языке, напоминающим чемодан, настолько набитый вещами, что его невозможно закрыть» (Hayden 1995: 15). Хейден вникает в социальные, исторические и архитектурные характеристики места, применяя методы, в которых для понимания его значения делается акцент на эволюции строительных технологий, планировочных стратегий и политики дизайна.

Этнографы, располагаясь между двумя этими интеллектуальными традициями, способны продуктивно черпать идеи из обеих. Они одинаково легко обращаются и с факторами формирования материального пространства в политэкономических марксистских подходах, и с историческими описаниями антропогенной среды, и с живым опытом отдельных людей, порождающим связанные с местом смыслы. Разумеется, исследование пространства и места – задача не из простых, к тому же она усложняется сохраняющимися разногласиями относительно того, какое из этих двух понятий – пространство или место – является приоритетным и какова природа их отношений. Тем не менее этнографы обладают уникальным и особенно полезным преимуществом – привязкой к полевой работе. Без эмпирического «заземления» в пространстве и правда легко потеряться или остаться с чемоданом без ручки. Поэтому цель моей книги заключается в том, чтобы продемонстрировать, каким образом этнографические исследования и методология уже использовались для понимания пространства и места, а также доказать, что этнография обеспечивает уникальный и ценный подход к такому междисциплинарному предприятию, как изучение пространства и места.

Пространство как вместилище культуры являлось значимым понятием уже для первых представителей научной этнографии, оставивших описания антропогенной среды, например для Льюиса Генри Моргана и его работы «Дома и домашняя жизнь американских туземцев» (Morgan 1881 / Морган 1934). Исследования пространственных форм и моделей расселения также включались в сравнительные описания материальной культуры в качестве одного из элементов кросс-культурных исследовательских проектов наподобие работы Джорджа Мердока «Этнографический атлас: краткое изложение» (Murdock 1967). Архитектура коренных народов, пространственная организация деревень, планировка жилья – все это в качестве манифестаций культуры относилось к комплексу материальных особенностей, которые делают возможной адаптацию к физической среде (Rapoport 1969).

Кроме того, пространство выступало частью этнографических оснований антропологии и социологии в работах Эмиля Дюркгейма (Durkheim 1965 / Дюркгейм 2018) и Марселя Мосса (Mauss and Beauchat 1979 [1906]), которые считали искусственную среду неотъемлемой частью социальной жизни (Lawrence and Low 1990). «Этнография спасения»6 Франца Боаса (Boas 1964 [1888]) и таких его учеников, как Лесли Спайер (Spier 1933) и Альфред Крёбер (Kroeber 1939), содержала масштабное документирование использования и значения пространственных отношений. Эти пространственные описания рассматривались в качестве фона для повседневных занятий, предоставляющего данные для теорий историко-культурных областей (culture-area theories), где различные характеристики культуры связывались при помощи символизма, географических локусов и маршрутов миграции.

Одна из причин исходных сомнений некоторых современных этнографов относительно использования пространственного концептуального аппарата заключалась в предполагаемой индексальной зависимости (indexicality)7 между людьми и местом, затрудняющей рассмотрение пространства или места таким способом, который бы не сводился к его обитателям. Арджун Аппадураи (Appadurai 1988) и Маргарет Родмен (Rodman 1985, 1992) справедливо критиковали этнографические исследования места и пространства, в которых они оказывались само собой разумеющимися декорациями, куда помещались описания, либо когда этнографическое исследование сводилось к некой локации, где коренное население как бы пребывало «в заточении». Как указывал Альберто Корсин Хименес, «„коренное население“, безвылазно остающееся в пределах той или иной территории, на самом деле перемещается точно так же, как и люди, которые вытеснены из своих мест или мигрируют» (Jiménez 2003: 140). Кроме того, Хименес критиковал подразумеваемое индексальное отношение между той или иной культурной группой и ее географической локацией. Вместо этого современным этнографам требуется гибкая и мобильная концепция пространства, которая учитывает способы исторического и материального производства пространства, а также то, какое влияние на создание пространства оказывают перемещения, мечты и желания людей, социальное взаимодействие и взаимоотношения в окружающей среде. Хотя поначалу этнографы относили пространство к описанию материального окружения, современная этнография пространства и места ориентирована на процесс, основой ее выступают личность, объект и сообщество, а также она допускает множество форм агентности и политических возможностей.

Одним из выходов является признание того, что место и пространство всегда обладают той или иной воплощенностью (embodied). Их материальность может быть не только физически локализованной и тем самым налично присутствующей, но и метафорической и дискурсивной. Включение в пространственный анализ воплощенности, «в которой тело является субъективным источником или интерсубъективной основой опыта» (Csordas 1999: 143), проблематизирует пространство и место, в результате чего появляется возможность для исследований на разных уровнях. Именно при помощи воплощенного пространства глобальное интегрируется в повседневную жизнь, вписанную (inscribed) в ту или иную территорию. Итак, мы предлагаем концептуальное осмысление пространства и места, выявляющее воплощенные пространства индивидов и групп в качестве средоточий транслокальных и транснациональных пространственных потоков, а также личного опыта, практики создания места (place-making) и восприятия. Это отчасти позволит устранить ту неоправданную укорененность пространства и места, которая обнаруживается в предшествующей антропологической и социологической мысли.

Наше рассмотрение понятий пространства и места базируется на работах философов, социальных теоретиков, географов, специалистов по психологии среды (environmental psychology)8, архитекторов и антропологов, которые уже обращались к обозначенному кругу вопросов и предложили продуктивные аналитические описания (они будут рассмотрены в главе 2). Однако значительная часть подобных работ отличается абстрактностью, и даже несмотря на их провокативный характер, они не всегда соответствуют потребностям этнографических и других эмпирических исследований. Поэтому важным моментом является и то исходное условие, что этнография пространства и места обеспечивает методологическое и практическое руководство для полевых исследователей.

В то же время этнографы и полевые исследователи зачастую не участвуют в теоретических дискуссиях о пространстве и месте, поскольку их этнографические и этноархеологические описания непросто включить в макротеории пространственного анализа. В этой книге будет оспорено представление о том, что детализированные и тщательно просеянные этнографические данные имеют периферийное, а не центральное значение для развития теории. Для этого нам потребуется показать способы, при помощи которых этнографы осуществляют пространственное воплощение культуры (spatialize), и тем самым раскрыть их теоретический и методологический потенциал.

Пространственное воплощение культуры

Рассмотренные