Сын Альбиона - Майн Рид

плеск и смех прекратились. По-прежнему слышались голоса девушек, временами прерываемые голосом негритянки.

— Ну, они наконец вышли и одеваются, — весело заметил джентльмен. — Интересно, много ли им на это потребуется времени.

Он достал новую сигару. Она была уже третьей.

— К тому времени, как я ее докурю, — рассуждал он, — они уже уйдут. Во всяком случае, будут одеты, и я смогу пройти мимо, не проявляя грубости.

Он зажег сигару, затянулся и прислушался.

Разговор после перерыва продолжился, но более спокойным тоном.

Сигара уменьшилась, превратилась в короткий окурок, а серебристые голоса по-прежнему слышались, перекрываемые хриплой симфонией моря — с приливом звуки моря становились все громче. Но вот поднялся свежий ветер, и голоса девушек начали походить на отдаленный металлический перезвон, и слушатель начал сомневаться, что вообще их слышит.

— Их время кончилось, — сказал он, вскакивая на ноги и отбрасывая окурок сигары. — Они вполне могли дважды завершить свой туалет. Больше не могу ждать, пора продолжать путь.

Он повернулся к выступающему камню. Один-единственный шаг — и тут же пришлось остановиться: на лице джентльмена неожиданно появилось выражение удивления и даже тревоги. Прилив незаметно подобрался к скалам, и теперь точка, на которой он недавно стоял, находилась под тремя футами воды; а волны продолжали подниматься!

Не осталось ни пляжа внизу, ни карниза над ним: идти можно только по воде.

Охотник сразу понял, что продолжать путь в намеченном направлении невозможно, если только он не хочет по пояс заходить в воду. Цель, которую он имел в виду, не стоила такого погружения. С восклицанием разочарования и досады за потерянное время он повернулся и пошел назад по своим следам вдоль утеса.

Теперь его походка не была беззаботной. Возникло опасение, которое заставило его ускорить шаг. Что, если и отступление будет прервано той же преградой, которая помешала идти вперед?

Мысль эта казалась достаточно тревожной; торопливо перебираясь через камни и полоски песка, превратившиеся в бассейны, джентльмен вздохнул с облегчением, только когда оказался у расселины, по которой спустился.

Глава III

ДВА РИФМОПЛЕТА

Джентльмен ошибался, считая, что девушки ушли. Они по-прежнему были в пещере, только не разговаривали.

Диалог их кончился вместе с одеванием, и обе занялись делами, которые требовали тишины. Мисс Гирдвуд читала книгу — томик стихотворений, а ее кузина, захватившая все материалы для рисования, принялась делать набросок грота, который послужил им помещением для переодевания.

Когда девушки вышли из воды, в нее погрузилась Кезия. Теперь вода была такой глубокой, что полностью скрыла фигуру негритянки, так что никто не смог бы увидеть ее с берега.

Поплескавшись минут десять, негритянка вернулась на берег, снова накинула свое льняное платье, выжала курчавые волосы, поправила платок и, поддавшись расслабляющему влиянию соленой воды, легла на сухой каменистый участок берега и почти мгновенно уснула.

В таком виде находилось трио, когда охотник, обнаружив, что продвижение вперед невозможно, повернул назад вдоль утесов. Молчание заставило его считать, что купальщицы ушли.

Некоторое время это молчание продолжалось. Корнелия рисовала с большим усердием. Хотя молодые леди иногда ускользали в уединенные места, такие экспедиции требовали определенной смелости и случались нечасто, поэтому девушка собиралась запечатлеть на память оригинальную сцену, на которой они оказались. Картина была вполне достойна ее карандаша.

Сидя на камне настолько далеко от прилива, насколько позволяли волны, Корнелия рисовала свою кузину, сидящую спиной к стене утеса, и темнокожую служанку в тюрбане, лежащую на берегу. Покрытый трещинами утес и расположенный под ним грот; темные нависающие скалы и круто уходящая вверх расселина — стороны этой расселины покрыты вьюнками и фантастической формы кустами — все это должно было появиться на рисунке.

Девушка заканчивала рисунок, когда ее кузина издала восклицание.

Джули уже некоторое время быстро перелистывала книгу — либо в нетерпении, либо в разочаровании ее содержанием.

Временами она останавливалась, прочитывала несколько строк и двигалась дальше, словно искала чего-нибудь получше.

Наконец она бросила том на песок и воскликнула:

— Вздор!

— Кто?

— Теннисон.[13]

— Ты, конечно, шутишь? Божественный Теннисон — поэт поэтов нашего века!

— Поэт века! Такого нет!

— Что? А Лонгфелло?[14]

— То же самое. Американское издание, разбавленное, если только такое возможно. Поэты, называется! Рифмоплеты, облекшие мелкие мысли в длинные гекзаметры. У обоих нет ничего, что вызвало бы малейшую эмоцию!

— Ты сурова, кузина. А как же ты объяснишь их всемирную популярность? Разве это не доказательство, что они подлинные поэты?

— А было ли это доказательством в случае с Саути?[15] Бедный обманутый Саути, считавший себя выше Байрона! И мир разделял его веру — по крайней мере половина мира, пока он был жив! В наши дни такой стихоплет едва ли заслужил бы право быть напечатанным.

— Но Лонгфелло и Теннисон заслужили это право.

— Это верно. Вместе с всемирной популярностью, как ты говоришь. Все это легко объяснить.

— Как?

— Потому что они случайно появились после Байрона — сразу после него.

— Не понимаю тебя, кузина.

— Ничего не может быть яснее. Байрон опьянил мир своим божественным творчеством. Его совершенные стихи для души то же самое, что вино для тела; они вызывали дрожь возбуждения, подлинный пир интеллектуального наслаждения. Подобно всем иным крайностям, за ними последовал период нервного отупения, который требует пилюли и глотка выпивки. Нужна полынная водка или настой ромашки; и все это предоставили Альфред Теннисон, лауреат королевы Великобритании, и Генри Уодсуорт Лонгфелло, любимец сентиментальных очкастых молодых леди Бостона. За поэтической бурей последовал период прозаического спокойствия, который длится уже сорок лет, нарушаемый только писком этой пары рифмоплетов.

— Четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж! — со смехом сказала Корнелия.

— Да! — воскликнула Джули, раздраженная равнодушием кузины. —