Прямо за углом - Эдуард Катлас

Я лег на сиденье сзади. И прикрыл глаза. Это было не нужно, но уже вошло в ритуал. Чем меньше ощущений остается непосредственно перед переходом, любых, зрительных, слуховых, тактильных, тем лучше. Легче и не так болезнен.

Не потому, что сам переход связан с какой-то болью. Просто смена одних ощущений на другие… моментальная смена, отнюдь не плавная, — бьет по нервам. Это не больно, но болезненно, как удар молотка по колену. Как щекотка. Как продолжение соития после оргазма.

Я закрыл глаза и перестал себя удерживать.

* * *

Я не всегда мог сказать, куда отправлюсь. Чаще — это оставалось загадкой. Догадываюсь, что это происходило, если вселенная пыталась забросить меня куда-то в новое место. Тут нет ничего точного и определенного. То ли у вселенной ничего не выходило, то ли не выходило у меня — и я погибал в новом мире слишком быстро, еще до того, как очнуться. Возможно и такое. Слишком много вариантов, и слишком мало информации, чтобы говорить определенно. Я слишком молод, и мне некому подсказать.

Но я точно знаю, что если меня перебрасывает в новое место, то я могу погибнуть. Мироздание не искало для меня райские кущи. Скорее, оно действовало наугад, как плохо обученная нейросеть, просто тыкаясь во все стороны и пытаясь оптимизировать переброски.

Или даже и не пытаясь. Просто швыряя меня в неизвестность.

Собственная гибель в новом мире редко бывает безболезненной. Поэтому я радовался, что после прыжка приходил в себя не сразу, а только через какое-то время. Может — десятки секунд, может, минуты, но не сразу. Я это чувствовал. Возможно, это и был защитный механизм, позволяющий мне не воспринимать тысячи собственных смертей, пропускать их. Умирать, не очнувшись.

Так что сейчас я радовался тому, что меня манил знакомый мне мир.

Там я хотя бы мог дышать.

* * *

Холодный камень, на котором я лежал, очень резко контрастировал с теплым и мягким кожаным сиденьем автомобиля. Хорошо еще, что между камнем и мной находилась оставленная при последнем исчезновении одежда. Да и температура в этих местах всегда вполне приемлемая.

Но лучше было все-таки подняться.

Я присел, не открывая глаза, лишь инстинктивно выставив руку вперед.

Я знал, где должен оказаться. Точно там же, в том же месте, из которого и покинул этот мир в последний раз. В уютной крохотной пещерке на уровне средних туманов. В месте, которое вряд ли кто сумеет обнаружить случайно, но которого несложно достичь, если знаешь дорогу.

Таких пещер на склонах холма было множество. Я занял лишь одну из них.

Ненавижу темноту и пещеры.

В этом мире, дополнительно, бонусом, я ненавижу еще и туман.

I. Интерлюдия. Червоточина во мраке

Я живу в четырех мирах, но это не означает, что я бывал только в них.

Это лишь значит, что в этих мирах я сумел выжить.

Есть некая пауза между исчезновением в одном месте и появлением в другом. Небольшая, но достаточно существенная, чтобы я ее чувствовал. Не знаю как, но я ощущаю такие вещи.

Поначалу я принимал эту паузу как время, которое вселенная транжирит на мое перемещение. Но это было тогда, когда я еще верил, что вселенная ко мне добра, и я появляюсь только там, где можно жить. В милых уютных мирах, населенных людьми.

Ни то ни другое не было верным.

С каждым новым прыжком все становилось запутанней.

* * *

В том мире я очнулся в полной темноте. В чем-то, что можно было назвать пещерой, хотя скорее это напоминало овальный тоннель. Постоянно изгибающийся, то поднимающийся — но никогда достаточно высоко, чтобы достичь поверхности, то уходящий вниз.

Я так и не узнал, есть ли в этом месте поверхность вообще. Первые часы я просто шел вперед, надеясь, что скоро тоннель-пещера меня куда-нибудь выведет. Даже не шел — карабкался, иногда опускаясь на четвереньки. Света не было совсем, даже намека на него. В любой момент можно было уткнуться во что-то.

Больше всего я боялся выбить себе глаз. Смешно, правда? В мире, где не видно не зги, беречь глаза. Но я боялся удариться о что-то впереди, поэтому вытягивал руки вперед, шаря в темноте. Иногда опускался на четвереньки. Ничего не помогало. Темнота была полная, и любые попытки хоть что-то разглядеть оказывались бесплодными.

Волей-неволей через пару часов мне пришлось остановиться и начать думать. Я все время ощупывал стены своего тоннеля, словно сканируя его руками. Это был тоннель, с достаточно гладкими стенами, расширяющийся на уровне моей макушки до максимума и, я мог лишь предполагать, смыкающийся надо мной метрах в четырех, может чуть меньше.

Допрыгнуть до центра потолка я не мог. В темноте все что бы я ни решал о своем окружении — было лишь предположением. Сверху не дуло, вообще ниоткуда не сквозило, хотя воздух был пригоден для дыхания, и какая-то вентиляция в этой пещере была, но совсем незаметная. Волей-неволей приходилось предполагать, что это тоннель, полностью замкнутый по окружности на условном срезе.

Больше всего все это походило на работу какого-то гигантского червя, вырабатывающего породу и пробивающего себе путь куда-то к своей цели. Сначала это предположение пугало.

Достаточно скоро я уже мечтал встретиться с хозяином этих пещер, даже если это и был червь.

В любой новый мир я приходил голым. И вот эта картина — голый человек, в темноте, в какой-то пещере, выхода из которой он не знает, без оружия, без еды, без воды.

Скоро жажда перешла на первое место моих проблем, отодвинув темноту на второе. И тут мне повезло, наверное, единственный раз в этом мире. Температура в тоннеле колебалась, с каким-то весьма коротким циклом буквально в часы. Колебалась недостаточно сильно, чтобы я загнулся от жары или от холода, но достаточно, чтобы в очередной раз, когда воздух начал нагреваться, мелкие капли начала оседать на остывшем камне и даже скатываться вниз. До ручья на дне пещеры не дошло, но утолить жажду я смог.

Для этого пришлось лишь ползти с высунутым языком по дну, собирая всю воду, что была внизу. И я полз, пытаясь отодвинуть жажду, полз до тех пор, пока губы и язык не начали скоблить сухой уже камень.

Так повторялось каждые несколько часов. Счет времени, и даже его ритм я давно потерял. Невозможно было следить за временем в полной темноте.

Голод пришел позже. До этого я