Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов - Эндрю Нагорски

мировой больше всего интеллектуалов и деятелей культуры собралось вовсе не в Париже и уж точно не в Лондоне и не в Нью-Йорке, а в Берлине», – вспоминает Михаэль Данци, американский музыкант, игравший на банджо, на всех видах гитар и на мандолине, который провел послевоенные годы в немецкой столице. «Берлин действительно был столицей Европы: все железнодорожные пути из любого европейского города вели до Берлина».

С самого начала многих американцев привлекал и политико-экономический хаос: задумываясь о будущем новой Веймарской республики, они пытались понять, что за силы развернулись в послевоенной Германии, особенно в Берлине. Но, подобно рассказам Кристофера Ишервуда, по мотивам которого были созданы мюзикл и фильм «Кабаре», в воспоминаниях американцев того времени часто встречаются зловещие предвестники того, что вскоре поглотит Германию и почти всю Европу. Когда нацисты были еще маленьким радикальным движением из Мюнхена, они видели в Берлине злой, декадентский город, не сравнимый со столицей Баварии, где их поддерживало куда больше народу. «Контраст [Мюнхена] с Берлином был очевиден», – рассказывает Курт Людеке, присоединившийся к партии в 1920-х гг., ставший активистом и собирателем пожертвований, в том числе во время поездок в США. «Один город был Меккой марксистов и евреев, второй – цитаделью их противников». Гитлер продолжал недолюбливать столицу Германии и её жителей, даже когда уже пришел к власти и стал править из Берлина.

Если говорить об американцах, приехавших в Германию вскоре после Первой мировой войны, то в их историях много загадочного, по-настоящему странного. Бен Хехт, будущий знаменитый драматург и продюсер Бродвея и Голливуда, приехал в Германию в 1918 г. Ему было 24 года, он был репортером Chicago Daily News. В свои первые два года в немецкой столице он писал о происходящем так: «политические клоуны, авантюристы и крючкотворы, безмозглые параноики» выступают словно в уличных театрах, и в результате «все становится политикой, революцией и контрреволюцией». В своем письме издателю Генри Джастину Смиту в Чикаго он отметил в заключение: «У Германии нервный срыв. Здравомыслия не обнаружено».

Хотя большинство соотечественников дома было вполне счастливо позабыть про закончившуюся мировую войну и вернуться к домашним делам, в Германию отправлялось новое поколение американских дипломатов и военных атташе, чтобы возобновить официальные связи между странами. Они собирались оценить настроения в Германии и понять, есть ли у нынешних властей возможность справиться с политическим хаосом и углубляющимся экономическим кризисом, доведя демократический эксперимент до хорошего результата.

Для молодого дипломата Хью Уилсона военный и послевоенный Берлин стал подтверждением того, что свое будущее надо связать со службой за границей, а не с семейным бизнесом в Чикаго. Незадолго до войны он решил посмотреть, на что похоже будет «несколько лет поработать дипломатом, для опыта и разнообразия». Он прошел экзамен в дипломатической службе, полагая, что всегда сможет вернуться к прежней жизни, если новая ему не понравится. Но тут изменился весь мир. После своих первых поручений в Латинской Америке Уилсон в 1916 г. отправился в берлинское посольство. Он проработал лишь несколько месяцев в городе, который был «словно в осаде против всего остального мира»: после этого США вступили в войну, и посольство было эвакуировано в Швейцарию специальным поездом. К тому моменту, когда Уилсон был снова направлен в побежденную Германию, он принял уже решение «применить каждый атом энергии и весь ум, какой у меня только есть», занявшись тем, что считал теперь делом своей жизни. Это стало вторым его путешествием в Берлин. В третий раз он попал туда в конце 1930-х, став последним послом США в нацистской Германии.

Уилсон со своей женой Кэт прибыл в Берлин в марте 1920 г., когда происходил Капповский путч: его события видели все американцы, что оказались тогда в здании посольства США в доме 7 на Вильгельмплац. Номинальным лидером мятежников был Вольфганг Капп, штаб которого располагался во дворце на противоположной стороне заполненной колючей проволокой и пулеметами площади. Это конкретное восстание быстро угасло, но Уилсону довелось посмотреть на целый ряд всплесков насилия, с весьма характерным немецким колоритом. «Мятежи, судя по всему, происходили на строго ограниченных территориях, это было частью правил игры, которой придерживались сами мятежники», – отмечал он.

Уилсон также добавлял: «Мне самому случалось видеть уличные сражения с применением ружей и пулеметов», – а в нескольких сотнях метров люди занимались своими делами, все было в полном порядке. В другом случае он видел из окна посольства, как тысячи «спартаковцев» (так тогда называли коммунистов) устроили протесты на Вильгельмплац, перед зданием рейхсканцелярии. Хотя демонстранты «выглядели разгневанными и ругались», он отметил, что никто из них не перелезал через ограждения газонов и клумб: это нарушало их ощущение порядка. Уилсона и других американцев, бывавших ранее в Германии, особенно поражали в Берлине постигший его заметный упадок и бедность. «Убогость Берлина тех времен непредставима. Все нуждалось в покраске и уборке, – вспоминал он. – Это был единственный период, когда я видел на улицах города скрупулезно чистоплотных людей брошенные газеты и грязь». Даже здание посольства, где жили многие его сотрудники, было в ужасном состоянии: крыша протекала при сильном дожде и при таянии снега. Поскольку Вашингтон регулярно отклонял просьбы выделить деньги на ремонт, Уилсон и коллеги молились, чтобы дождь пришелся на приезд сенаторов или конгрессменов и те увидели, насколько плохо обстоят дела.

Но это было ничто по сравнению с бедами местных жителей, среди которых были и искалеченные ветераны, ставшие уличными нищими. Блокада Германии продолжалась еще несколько месяцев после окончания войны, все становилось только хуже. Уилсон указывал, что «на каждой руке были видны признаки недокорма и болезней, особенно детского рахита».

Кэтрин Смит, известная также как Кэй, отмечала исключительную бедность жителей с самого момента своего приезда в Берлин в 1920 г., куда она прибыла со своим мужем капитаном Трумэном Смитом, новым помощником военного атташе. Подобно многим американцам, эта семья поначалу поселилась в знаменитом отеле «Адлон». Это была примечательная контрастом внешности пара: ей было двадцать лет, её рост составлял всего 5 футов, ему же было двадцать шесть, и он был 6 футов 4 дюйма ростом. Фасад отеля был изрешечен пулями, дырки от них были даже в холле, но в остальном, как отмечала Кэй, «интерьер выглядел роскошно, служащие отеля были очень вежливы, а холл полнился иностранцами». Но как только Кэй сделала шаг за пределы этого места, она в первый же день оценила его изолированность от окружающей жизни. Выйдя на прогулку, Кэй первым делом постаралась одеться модно. «Я выбрала бежевое с голубым муслиновое платье, бежевое пальто с лисьим воротником и, как обычно дома,