Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур

Однажды утром на восходе солнца, когда шли уже много часов, Сантэн остановилась на вершине невысокой гряды и медленно осмотрелась.

Воздух еще хранил ночную прохладу. Он был такой чистый, что Сантэн видела все до самого горизонта. Позже, когда придет жара, он сгустится и станет полупрозрачным, как опал, а краски пейзажа выгорят на солнце. Мираж сказочным образом изменит все вокруг, и самые обычные скалы или заросли растительности внезапно приблизятся, превратившись в зыбких чудовищ.

Теперь же очертания у них были резкие, а цвета естественные. На слегка всхолмленной равнине со светло-серебристой травой росли деревья, настоящие живые деревья, не те высохшие древние мумии, которые стояли на равнине под дюнами.

Крупные зонтичные акации росли поодаль друг от друга. Их мощные стволы, покрытые шершавой, как крокодиловая кожа, корой совершенно не вязались с раскинувшейся зонтиком пушистой кроной нежных, серебристо-зеленых листьев. На ближайшей из акаций построила общее гнездо размером со стог сена стая общительных ткачиков. Каждое новое поколение этих неприметных, серовато-коричневых мелких пташек высиживало в таком гнезде яйца до тех пор, пока крепкое дерево однажды не раскалывалось под непомерно большим весом. Сантэн уже видела такие гнезда, валявшиеся на земле под треснувшей акацией вместе с ветками, на которых они крепились; из них несло смрадом разлагавшихся разбитых яиц и трупиков сотен птенцов.

А за этим редким лесом над равниной неожиданно вставали крутые холмы — холмы Африки, изрезанные ветром и расколотые солнечным жаром так, что превратились в геометрические фигуры, с углами острыми, как зубы дракона. Мягкий свет восходящего солнца высвечивал на скалистых стенах всевозможные оттенки коричневого, красного и бронзы, а на вершинах гор были хорошо видны венчавшие их доисторические древовидные алоэ с мясистыми стволами и кронами, как у пальм.

Сантэн остановилась и оперлась на палку для копания, пораженная жестоким великолепием этой сцены. На затянутой пылью равнине паслись стада грациозных антилоп. Это были светлые, как дым, и такие же легкие, изящные маленькие животные с лирообразными рогами и спиной цвета корицы, причем спину отделяла от белоснежной нижней части тела продольная шоколадно-красная полоска.

Пока она наблюдала, ближайшие антилопы почуяли присутствие людей и начали брыкаться — этот характерный сигнал тревоги и дал им название «прыгуны». Они пригибали головы, почти касаясь мордой копыт, потом выстреливали в воздух прямыми, как натянутая струна, ногами, одновременно раскрывая протянувшуюся вдоль спины глубокую складку кожи, из-под которой крылом вылетала незаметная до тех пор тонкая белая грива.

— О, только посмотри на них, Х’ани! Как они прекрасны! — воскликнула Сантэн.

Тревожные прыжки оказались заразительными, и вскоре сотни прыгунов по всей равнине высоко подскакивали, размахивая белыми гривами. О’ва бросил свою ношу, опустил голову и стал точно подражать животным. Он пританцовывал на выпрямленных ногах и постукивал пальцами по спине, и движения его были столь точными, что казалось, охотник превратился в быстроногую маленькую антилопу. Женщин разобрал такой смех, что они в обнимку повалились на землю. Это веселье длилось долго и помогло перенести бремя полуденного солнца, когда далекие холмы давно исчезли в тепловой дымке.

На долгие часы привалов в разгар дня О’ва стал уединяться, и Сантэн привыкла видеть, как он сидит, скрестив ноги, под соседней зонтичной акацией, держа на коленях шкуру сернобыка и положив на нее складной нож. Шкуру эту, тщательно сложив, он во время переходов носил на голове, и когда Сантэн однажды попыталась ее рассмотреть, так взволновался, что девушка постаралась его успокоить:

— Я не хотела вреда, старый дедушка.

Но в ней проснулось любопытство.

Старик — искусный мастер — обычно с радостью демонстрировал свои изделия. Он не возражал, когда она наблюдала, как он сдирал со ствола вельвичии гибкую желто-бурую кору, а затем сворачивал из нее колчан для запасных стрел, украшая его рисунками птиц и зверей, выжженными на коре угольками из костра.

Он показывал ей, как делать из кости наконечники для стрел, старательно обтачивая их о плоский камень, и Сантэн поразило, какими острыми получаются края и кончик. Он даже взял с собой Сантэн, когда отправился на поиски личинок, из которых готовил яд, тот самый, что свалил сернобыка и способен за несколько часов убить человека. Она помогала рыть землю под особым видом кустарника и выбирать коричневые капсулы, похожие по форме на шарики и бывшие на самом деле куколками, в которых развивались жирные, белые личинки жуков diamphidia.

Обращаясь с насекомыми с предельной осторожностью, потому что ничтожное количество их сока, проникшее в организм через царапину на коже, приводит к небыстрой, но неизбежной смерти, О’ва размял их, превратив в пасту, добавил для густоты сок дикой сансевьеры, а потом смазал наконечники стрел этой вязкой смесью. Из той же сансевьеры он вытягивал крепкие волокна, сплетал в прочные жгуты и привязывал ими наконечники к древку стрел.

Он даже позволял Сантэн наблюдать, как вытачивает примитивную, величиной с карандаш, флейту, из которой извлекал во время танца резкие звуки, или смотреть, как вырезает украшения на метательной дубинке, которой сбивал взмывавшую в воздух куропатку, так что во все стороны летели ее красивые пушистые перья, или пристукивал зеленоголовую ящерку, прятавшуюся в верблюжьих колючках. Но когда он трудился над шкурой, то отходил на приличное расстояние и работал в одиночестве.

Песчаная река, по которой они так долго шли, наконец сделала ряд крутых изгибов — так издыхает в судорогах змея — и неожиданно закончилась сухой котловиной, столь обширной, что деревья на противоположной стороне казались темной чертой на горизонте. Поверхность котловины белела кристаллами выпарившейся соли.

На отражение солнца в этих кристаллах было больно смотреть, оно окрашивало небо в цвет светлого серебра. Бушмены называли котловину Большое Белое Место.

На крутом берегу котловины соорудили шалаш, гораздо более прочный, чем все предыдущие; у него был вид постоянного жилища. Оба бушмена неторопливо занялись обустройством лагеря, хотя держались так, словно все время чего-то ждали. Сантэн это заметила и спросила:

— Почему мы здесь остановились, Х’ани?

С каждым днем она вела себя все нетерпеливее и беспокойнее.

— Ждем перехода, — вот все, что ответила старуха.

— Перехода куда? Куда мы идем? — не отставала Сантэн, но Х’ани отвечала уклончиво, описывала широкую дугу, показывая на восток, и произносила название, которое Сантэн могла перевести только как «место, где ничто не должно умирать».

В ее округлившемся животе быстро рос ребенок.

Иногда ей становилось трудно дышать и почти невозможно удобно улечься на голой земле. В своем маленьком убежище от солнца она устраивала подстилку из мягкой пустынной травы, и это забавляло стариков. Для них голая земля была привычной постелью, а подушками служили их собственные плечи.

Сантэн лежала в своем гнездышке и пыталась подсчитать, сколько дней и месяцев прошло с тех пор, как они с Мишелем были вместе, но время странным образом стерлось из ее памяти. Она знала только, что срок уже близко. Это же подтвердила и Х’ани, ощупав ее мягкими, опытными руками.

— Ребенок поднялся высоко и старается освободиться. Это будет мальчик, Нэм Дитя, — пообещала она и повела Сантэн в пустыню собирать особые травы, которые понадобятся при родах.

В отличие от многих племен каменного века люди племени сан прекрасно осознавали, как происходит деторождение, и рассматривали совокупление не как отдельный случайный акт, а как первый шаг на долгом пути к появлению на свет.

— Где отец твоего растущего младенца, Нэм Дитя? — спросила Х’ани и, увидев слезы на глазах Сантэн, сама же негромко ответила: — Умер в северных землях на краю света. Разве не так?

— Откуда ты знаешь, что я с севера? — спросила Сантэн, радуясь возможности уйти от болезненных воспоминаний о Мишеле.