Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур

Днем, когда жгло солнце, бушмены с раздутыми животами лежали в тени под навесом из шкуры сернобыка и храпели, но на закате развели костер и снова принялись есть. К этому времени то, что осталось от туши, сильно попахивало, но это, казалось, только разжигает аппетит людей племени сан.

Когда О’ва встал и, пошатываясь, побрел в сторону от света по своей личной надобности, Сантэн заметила, что его ягодицы, морщинистые, свисавшие, когда спускались с дюн, как пустые мешки, теперь стали круглыми, плотными и блестят.

«Совсем как горб у верблюда», — засмеялась Сантэн. Х’ани тоже рассмеялась и протянула ей кусок желудка, пропеченный и хрустящий.

И снова они весь день спали, как питоны в гнезде, переваривая гигантскую трапезу, но на закате О’ва с сумками, набитыми черными полосками сушеного мяса сернобыка, первым двинулся на восток по освещенной луной равнине. На голове он нес сложенную шкуру.

Постепенно равнина, по которой они шли, менялась. Среди зарослей пустынной травы появились мелкие кусты, высотой по колено Сантэн, и однажды О’ва остановился и указал вперед: там, высоко поднимая ноги, перед ними в ночи прошла высокая призрачная фигура, у нее было темное тело с белым оперением, и только когда она исчезла во мраке, Сантэн поняла, что это был дикий страус.

На рассвете О’ва развесил шкуру сернобыка, и в ее тени они переждали день. На закате выпили последние капли из яиц-бутылок. Выступая, бушмены были молчаливы и серьезны. Без воды смерть отделяло от них всего несколько часов.

На рассвете, прежде чем разбить лагерь, О’ва долго стоял, разглядывая небо, потом пошел полукругом поперек маршрута, как охотничья собака, выслеживающая птицу: подняв голову, медленно поворачивал ее из стороны в сторону, всасывая ноздрями воздух.

— Что делает О’ва? — спросила Сантэн.

— Нюхает. — Х’ани шумно засопела, чтобы показать ей. — Нюхает воду. Сантэн не поверила.

— Вода не пахнет, Х’ани.

— Да, да! Подожди, увидишь.

О’ва принял решение.

— Идемте, — поманил он, и женщины подхватили свои сумки и пошли за ним.

Через час Сантэн поняла, что, если О’ва ошибся, ей конец. Яйца-бутылки пусты, дневное солнце отнимает у нее всю влагу, и еще до начала настоящей полуденной жары с нею будет покончено.

О’ва бежал во всю прыть — такой ход бушмены называют «бег за рогами», потому что именно так мчится охотник, увидев на горизонте рога своей добычи. Нагруженные сумками женщины отстали от него.

Час спустя они увидели вдалеке его маленькую фигуру, а когда наконец подошли к нему, О’ва широко улыбнулся и важно объявил:

— О’ва безошибочно привел вас к цедильным источникам слона с одним бивнем.

Происхождение этого названия уходило в далекое прошлое племени сан. Спускаясь по пологому склону речной долины, О’ва продолжал беззастенчиво хвастаться.

Сантэн сразу увидела, что долина, хоть и широкая, совершенно суха, заполнена песком, таким же мелким и подвижным, как в стране дюн; оглядываясь, она почувствовала, что падает духом.

Змеящееся русло, прорезавшее каменистую равнину, достигало ста шагов в ширину. Воды в нем не было, однако оба берега были темнее окружающей местности из-за более обильной растительности. Кустарник здесь доходил почти до пояса, а иногда над ним поднимался один тускло-зеленый куст. Бушмены оживленно болтали; О’ва важно шагал по песку речного русла, а Х’ани неотступно шла за ним.

Сантэн села, набрала горсть яркого оранжевого песка и в отчаянии просеяла его меж пальцев. И тут впервые заметила, что русло истоптано копытами сернобыков; местами песок был нагроможден кучками, словно дети строили из него замки. О’ва внимательно разглядывал эти кучки; Сантэн с трудом встала и поплелась посмотреть, что он такого нашел.

Должно быть, сернобык копал тут копытами русло, но песок заполнил отверстие почти доверху. О’ва с важным видом кивнул и повернулся к Х’ани.

— Хорошее место. Здесь мы сделаем наш цедильный колодец. Покажи Нэм, как строить шалаш.

Сантэн мучила жажда, зной был таким нестерпимо жгучим, что кружилась голова и тошнило, но, стянув с плеч лямку мешка, она заставила себя карабкаться вслед за Х’ани по пологому берегу реки и обламывать колючие ветки с щетинистых кустов и тонкие деревца.

Они быстро соорудили в речном русле два примитивных шалаша: воткнули в песок кружком ветки, согнув их так, чтобы наверху они встретились, и привязали к ним шкуру сернобыка. Шалаши очень простые, без стен, с полом из речного песка, но Сантэн благодарно улеглась в тень и принялась наблюдать за О’ва.

Вначале он снял со стрел отравленные наконечники; это он проделал с крайней осторожностью, потому что даже одна небольшая царапина грозила смертью. Каждый наконечник О’ва завернул в клочок шкуры и упрятал в сумку.

Потом начал соединять древка стрел, промазывая соединения смолой акации, пока у него не получилась трубка выше его самого.

— Помоги мне, маленький цветок моей жизни, — льстиво попросил он Х’ани, и они вдвоем начали руками копать песок. А чтобы не дать песку осыпаться в яму, рыли ее в виде широкой наверху воронки, постепенно суживая отверстие. Очень скоро голова и плечи О’ва исчезли в яме, и он сразу начал выбрасывать из ямы горсти темного сырого песка. Он закапывался все глубже, и Х’ани пришлось держать его за щиколотки, пока все тело бушмена не ушло в прорытое отверстие. Наконец в ответ на приглушенные выкрики из глубины Х’ани просунула в яму трубку из камыша.

Лежа в глубоком колодце вверх ногами, старик с большой аккуратностью поместил на дне просунутый к нему конец трубки, приладив тоненькие веточки и листочки в качестве фильтра, чтобы трубка не забилась песком. Ухватив О’ва за щиколотки, обе женщины вытянули его из узенького колодца, и старик предстал перед ними весь в темно-оранжевом песке. Х’ани пришлось, взяв тоненький прутик, почистить ему уши и седые волосы, а потом сдуть песок с ресниц.

Так же осторожно, горсть за горстью, О’ва засыпал колодец песком, придерживая трубку с прикрепленным к ней фильтром. Закончив работу, как следует утрамбовал песок вокруг и оставил торчать на поверхности лишь короткий конец камышовой трубки.

Пока муж заканчивал трудиться над колодцем, Х’ани выбрала тонкую зеленую веточку, очистила ее от колючек и остругала, а потом помогла Сантэн раскупорить яйца-бутылки и расставить их в ряд у колодца.

О’ва лег животом на песок и взял в губы конец трубки. Сидя рядом, Х’ани внимательно наблюдала за ним, держа в руке очищенную от коры веточку; открытые яйца-бутылки стояли возле нее.

— Я готова, охотник моего сердца, — сказала она, и О’ва начал сосать.

Из своего убежища Сантэн наблюдала, как О’ва превратился в человека-мехи. Его грудная клетка заходила ходуном, вздымаясь и опускаясь. Казалось, что всякий раз, как старый бушмен со свистом вбирал в себя воздух, грудь его увеличивалась вдвое, а потом Сантэн всем существом ощутила, с каким большим сопротивлением поднимается по трубочке тяжелый груз. Крепко зажмуренные глаза совсем исчезли под морщинистыми мешками век, а потемневшее от натуги лицо приобрело цвет коричневой тянучки. Все тело О’ва дрожало и подергивалось, он раздувался, как лягушка, а потом, съежившись, раздувался опять, напрягая все силы, чтобы тяжелый груз поднялся вверх по тонкой камышовой трубке.

Вдруг у него в горле, не перестававшем работать ритмично и мощно, как насос, что-то пискнуло. Х’ани, наклонившись, осторожно просунула ему в уголок рта оструганный прутик. Чистая, как алмаз, капелька воды появилась на губах бушмена и скользнула по прутику; задрожав на мгновение на его конце, она упала в яйцо-бутылку.

— Хорошая вода, певец моей души! — подбодрила Х’ани. — Хорошая сладкая вода.

Капли, падавшие изо рта О’ва, превратились в непрерывную серебристую струйку, а он все высасывал и высасывал воду. При каждом выдохе она текла чуть быстрее.

Тут требовались огромные усилия, потому что О’ва поднимал воду с глубины шести с лишним футов. Сантэн благоговейно смотрела, как он без остановки наполняет одну бутылку-яйцо, потом вторую, потом третью.