В тени монастыря (СИ) - Юрий Раджен

Уже через несколько минут он отчаянно зевал. В низовьях Тамры была выиграна битва за урожай, и в наступающую зиму народы Империи ожидало такое же изобилие, как и всегда, – на многих лицах в этот момент отчего-то непроизвольно появилось грустное выражение. Император Галык, сохраняющий крепкое здоровье и неугасаемую мудрость, несмотря на восьмидесятидевятилетний возраст, выступил на Всеимперском Соборе с речью о развитии пчеловодства – и проповедник пересказал его выступление почти целиком. Продолжалась эпидемия чумы свиней в Щачине, и город все еще был на карантине, чтобы не развезти заразу по всей стране. В остальном же в Щачине был полный порядок – проповедник повторил эту мысль трижды, разными словами.

Покончив с местными новостями, церковник перешел к международным событиям. В Ларсоли и Олони уже месяц шли дожди столь сильные, что реки вышли из берегов и затопили эти эльфийские города, не говоря уже о поселениях помельче. Тысячи жителей остались без крова над головой, и теперь жили в чистом поле, в палатках, без самого необходимого. В Штрёльме не утихали голодные бунты. Везде царили хаос и неразбериха, и только в Империи были мир, стабильность и процветание. Продолжалась борьба саракенских гоблинов за освобождение – дела у них пошли лучше, ведь саракенский вождь, Миджалель, еще весной принял учение Латаля. Церковник похвалил саракенцев за правильно выбранную веру, и пообещал всем неотвратимую и скорую победу идей Равенства. Эти слова он произнес с привычным выражением, призванным увлечь и воодушевить – но ничего подобного Ярин не чувствовал. В словах не осталось веры и внутреннего огня, только тягомотный, холодный пафос официоза.

Странно, но Ярин прослушал проповедь до самого конца: как ни скучно ему было, как ни противно от разученных, лживых интонаций, он не смог найти в себе силы оторваться от речей проповедника. В этом и была сила Церкви: разными способами, от Колец Призыва до необъяснимой, гипнотической притягательности своих проповедей, она всегда заставляла прихожан делать то, что ей нужно. Большинство имперцев старшего поколения не просто привыкло к проповедям, но даже пристрастились к ним и, не получив ежедневной инъекции новостей от храмового или уличного проповедника, начинали беспокоиться: как там здоровье Императора, что происходит на Юге и Западе, не строит ли Альянс какие-нибудь особо жуткие козни? Проповеди утешали и успокаивали, сообщая людям то, что они хотели услышать – но для этого приходилось, как поговаривали в народе, слегка корректировать действительность.

Ярин пришел в театр в точности к первому звонку. Он успел только сдать в гардероб свою куртку, и усесться в потрепанное, обитое потертой красной тканью жесткое кресло. Занавес пополз вверх, открывая сцену, украшенную декорациями. Справа располагалось золотое пшеничное поле, слева – несколько прямо-таки лубочных деревянных домиков, сделанных, разумеется, из картона. На одном из домиков сиял серебром Глаголь Церкви, отмечая деревенский храм. Из домиков вышли девушки и парни разных народностей, щедро раскрашенные гримом: румяные щеки, черные брови, искрящиеся радостью и тушью глаза, улыбки до ушей. Одеты они были по-деревенски, по-старомодному – вышитые расписные рубахи и лапти, в руках же держали косы, серпы и вилы. Заиграла музыка, и актеры пустились в пляс, изображая при этом некие сельскохозяйственные работы. Они плясали и пели о том, как хороша их свободная жизнь, какой щедрой на богатства стала их земля теперь, когда они сбросили иго Владычества, и были избавлены от необходимости отдавать весь хлеб для прокорма жречества и знати.

Вперед вышел рослый, красивый Лерр, который запел о своей любви к прекрасной Элении: молодой красавице по сценарию и женщине лет пятидесяти в реальности, которой с трудом помогали вжиться в роль даже наложенный в несколько слоев грим, фальшивая коса и высокая накладная грудь. Смутившись, Эления прервала свой танец и отвечала Лерру в том духе, что она может полюбить лишь настоящего мужчину, который бы не боялся ничего – ни труда, ни опасностей. А Лерр, дескать, слишком легкомысленный. Лерру пришлось собрать самый большой урожай в селе, чтобы убедить красавицу в своей серьезности и мужественности. Совершив этот трудовой подвиг, он встал перед Эленией на одно колено и попросил ее руки. Сердце красавицы растаяло, она вплела в волосы Лерра цветок, и согласилась выйти за него замуж. Лерр поднялся с колена и обнял Элению, как вдруг…

Раздался гром. На сцену вбежал запыхавшийся, растрепанный мальчишка, и прокричал, что на Западе началась война, и Родина находится в смертельной опасности. Парни побросали вилы и косы, вытащили мечи и хором пообещали защитить свои семьи от войны и разорения. Обнажил меч и Лерр. Он исполнил трагичную и грустную песню о долге, который отрывает его от любимого края и прекрасной женщины, но Эления обещала дождаться его. Пара целомудренно поцеловалась на сцене, слегка дотронувшись до губ друг друга. Свет погас.

Когда он загорелся снова, сцена уже успела повернутся, и действие перенеслось в город – картонные дома из дерева сменились картонно-каменными. Большое здание в центре, изображавшее, по-видимому, ратушу, было украшено гербом: черные горы, бирюзовое небо и светящее в нем ярко-красная звезда. Щачинская звезда. На гербе далекого Горного Города была запечатлена его легендарная реликвия, огромный рубин, принадлежащий королям Щачина и передаваемый ими по наследству.

На балкон ратуши вышел карлик, облаченный в горностаевую мантию и золотую корону – ясное дело, король, происходивший из гномьей династии, с карикатурным накладным носом и дочерна закрашенными насупленными бровями. Король был расстроен и хмур: под его балконом собралась толпа бедно одетых горожан со стягами Церкви в руках, требовавшие упразднения королевской власти, всеобщего равенства и Эдема. Вот скоро и конец моему могуществу, моему богатству, моему положению – сокрушался король, обращаясь к Щачинской звезде, которую успел откуда-то вытащить и теперь держал на вытянутой руке чуть выше уровня глаз, смотря на нее снизу вверх. Звезда переливалась оранжевыми, красными и бордовыми тонами, пульсируя светом, будто бы внемля горю короля. Король меж тем продолжал просить и жаловаться, и вдруг Звезда выпала из его рук и упала на мостовую под балконом ратуши, разлетевшись тысячью искр.

Вновь раздался грохот листового железа. Грянул военный марш, тяжелый, угрожающий, бьющий по ушам. Из-под земли потянулся бордовый дым, и через люк на сцену полезли бесы. Их лица были уродливы, тела омерзительны: демоны были облачены в обтягивающие бледные одежды с угрожающей боевой раскраской, поросшие тут и там черным или серым волосом, с хвостами и копытами. Каждого беса украшали рога: кому-то достались загнутые в дугу бараньи, кому-то – козлиные или бычьи. Часть вооруженных бесов принялась гоняться за прохожими, а другие в это время вытащили откуда-то из глубин сцены постамент, на который вскарабкался их вождь, отличающийся от остальных развесистыми лосиными рогами. Он запел низким, зловещим и мрачным басом о том, что Церкви пришел конец, и он и его племя заставит народы Сегая вновь склониться перед Владычеством. Наша мощь несокрушима, пел вождь. Он воздел руки к небу, марш сменился частой барабанной дробью… и из руки вождя хлынуло пламя, немедленно объявшее одно из зданий.

Зал ахнул. Ничего себе! – подумал Ярин, – они привезли волшебника!. Создать иллюзию пламени свечи или даже костра было совсем не сложно, и Ярин прекрасно с этим справлялся, но чтобы так, на всю стену, и заставить ползти вверх по стене, как настоящее, и при этом еще и петь… На это требовалось особое мастерство, которым владели очень немногие. Сказания говорили, что эти немногие вели свою родословную от самих дженов, которым ничего не стоило сразить вражеское войско взрывающимся огненным шаром размером с телегу, поразить непокорных молнией или заставить землю сотрясаться, разрушая стены неприступных крепостей. Те времена давно прошли, и силы разрушения оставили Сегай, но отблески их таланта еще сохранялись – иные артисты были способны своей волей призвать пламя, зажигающее пусть не тело, но воображение.

Довольный произведенным эффектом, бесовской вождь зажег еще пару домов, после чего призвал свое войско идти на Восток для порабощения непокорной империи и истребления всех адептов ненавистной ему Церкви. В ту же минуту из правых кулис вышло Имперское войско с Лерром-знаменосцем. Лерр держал в правой руке меч, а в левой – штандарт с Глаголем. Остальные гвардейцы Империи окружали собой подвижную платформу, на которой стоял Император Тарешьяк.

Ярин знал, что Император, происходивший из горных гоблинов, был невысок и ряб – но в представлении он оказался настоящим красавцем, горой возвышающимся над остальными актерами. Волосы его были черны, как смоль, и от этого его нахмуренные брови были особенно угрожающими, а роскошные усы – особенно внушительными. Император поднял свой меч и твердым, глубоким басом потребовал от бесовской орды одуматься и убираться в преисподнюю, откуда они вылезли. Вождь ответил отказом. Тогда Император повернулся к залу и начал свою арию. Он обращался ко всем зрителям, называя их братьями и сестрами, говорил о страшной опасности и священной войне, о том, что только вместе они смогут сохранить свою свободу, свой дом, свои жизни. Завораживающая музыка и пробирающие до самой души слова Императора заставили Ярина оцепенеть. В какой-то момент Император, казалось, посмотрел прямо на него – и в этот момент он был для Ярина единственной надеждой на выживание и спасение.