В тени монастыря (СИ) - Юрий Раджен

Киршт продолжал сверлить друга глазами.

– Вернее сказать, я позаимствовал некоторые идеи…

– Или, если еще вернее – перевел старинную песню Горных Городов с Древнего Наречия, – укоризненно сказал Киршт.

– Или, если уж совсем верно – даже две песни, про прибой и про ветер, – добавила сидевшая рядом с ним Штарна, миниатюрная хрупкая девушка с темными, почти черными волосами.

– О чем вы? – саркастически добавил бородатый парень, певший про шахтеров, – перевел? С Древнего Наречия? Гедеон?

Киршт со Штарной засмеялись. Гедеон покраснел:

– Ну, хорошо, хорошо! Я это не сочинял и не переводил. Это из нашего спектакля… Да какая вам разница?

– Какая разница? – всплеснул руками Киршт, – Гедеон, этим песням много сотен лет, они старше Щачина, старше Штрёльме – поколения нашего народа выросли на них! Эти песни нужно слушать и понимать такими, какие они есть. Сыграй еще, только на этот раз петь буду я.

Гедеон с кислым лицом снова взялся за гитару. Киршт запел: его хрипловатый бас был не так приятен, как нежный слащавый баритон Гедеона, и пару раз он промахнулся мимо нот, но, странное дело, в этот раз песня понравилась Алии даже больше. Слова языка, который он назвал Древним Наречием, звучали хрипловато и резко, порой даже грубо – но в них был какой-то свой, особый магнетизм, своя вещественность. Алия ничего не понимала – Древнее Наречие звучало чуждо, незнакомо, – но образ маленького парусника уже был перед ее внутренним взором. И теперь он наполнился чувствами, переживаниями, она погрузилась в образ еще глубже, буквально ощущая под собой дощатую палубу, и суровое море вокруг, и ветер, чья настойчивая сила была ее единственным оружием против враждебного, опасного мира. На втором куплете к Киршту присоединилась Штарна, и ее высокий и чистый голос, хоть и не был особо громким, немедленно оттеснил бас Киршта на задний план. И снова звуки показались Алии как будто ожившими – в пении Штарны она слышала тепло и ласку солнца, согревающую ее на берегу моря, которое шумело голосом Киршта. Когда они закончили, все сидевшие вокруг зааплодировали.

– Откуда ты так хорошо знаешь историю? И Древнее Наречие? – спросил Гедеон, – Мне казалось, ты счетовод, или что-то в этом роде…

– Мы все знаем историю наших городов, Гедеон. И вам бы не мешало, коль скоро вы сюда приперлись.

Алия услышала, как вполголоса охнул Иан, заметила, как сдвинулись брови Гедеона и раздулись его ноздри. В воздухе мгновенно повисло тяжелое напряжение. Алия не до конца поняла, что случилось – в сказанном Кирштом чувствовался какой-то подтекст, но она его не понимала. Обстановку разрядила Штарна – казалось, она имела особый талант делать мир вокруг чуточку веселее, чуточку приятнее для жизни. Сильно ущипнув Киршта, она громко объявила:

– Так, все! Теперь моя очередь выступать! Сейчас я покажу вам фокус.

Не дожидаясь ответа, девушка пробормотала несколько слов, и… в ее ладони загорелось зеленое пламя! Алия в изумлении вытаращила глаза. Штарна легким движением руки отправила язычок огня в воздух, зажгла еще один, на сей раз красного цвета – и вскоре непринужденно жонглировала уже семью огоньками всех цветов радуги, которые слились в светящийся, переливающийся вихрь. Потрясенная Алия обвела глазами своих друзей. Те смотрели на Штарну с интересом и одобрением, но без малейшего удивления. Что-то было совсем, совсем не так.

– Мне… нужно подышать воздухом, – сказала Алия и быстро, спотыкаясь, покинула тент.

Куда я попала? Только что увиденное не вязалось ни с обрывками воспоминаний, ни со здравым смыслом. Жонглирование огнем? Вот так, походя, безо всякой подготовки? Алия вздрогнула, когда услышала голос вышедшего за ней Иана:

– Алия, с тобой все хорошо?

– Как она это делает? – вместо ответа выпалила Алия. Может быть, ей и следовало сдержаться, но об этом она просто не успела подумать.

– Что делает?

– Вот это… Это! – Алия потрясла руками, изображая жонглирование.

– Обычная иллюзия, ничего особенного, – озадаченно ответил Иан, – с тобой точно все хорошо?

Алия покачала головой.

– Ты напугана, я вижу, но чем? Это же всего-навсего волшебство.

Девушка не отвечала. Что она могла сказать? Всего-навсего волшебство.

– Странная ты.

Алия кивнула. Да, она странная. Или, скорее, она попала в очень странное место.

Глава 7. Песни Лерра и Элении

В третий день своего полуотпуска-полуссылки Ярин проснулся ранним утром от внезапно раздавшихся из-за тонкой стенки воплей. Опять! Подобная побудка произошла не в первый раз, и голоса нарушителей спокойствия были ему хорошо знакомы: иногда они будили парня с утра, иногда – среди ночи, а иногда мешали заснуть вечером. Ярин выругался. Ему очень хотелось как следует выспаться, хотя бы на каникулах. Он был совой, и с удовольствием повалялся бы до полудня, но – не сегодня, благодаря своим драгоценным соседям.

В квартирке за стенкой проживали гоблины – муж Тишко с женой Ринкой и двумя детьми. Нехорошая семья была непрекращающейся головной болью для всего общежития: Тишко и Ринка выпивали – или, скорее, бухали, нажирались, синячили – днями напролет, потеряв чувство времени и реальности. В моменты просветления Ринка выполняла мелкие работы в общежитии: размазывала грязь тряпкой по лестницам, или же поднимала в воздух клубы пыли метлой. Ее муж не работал. Он страдал от какой-то редкой болезни, которая позволяла ему не трудиться и получать от Империи пенсию, но при этом – вот удивительно! – была отлично совместима с практически ежедневными алкогольными возлияниями. Лышко, старший сын, уродился, в общем, в родителей – рано выросший шестнадцатилетний лоб, прогуливающий школу да подстерегающий отправленных в магазин детей, чтобы отобрать у них деньги. Печальную нотку происходящему в соседней комнате прибавляла двенадцатилетняя Аса: тихая, забитая и грязная, она постоянно ходила, украшенная синяками – иногда она попадалась под руку пьяному отцу, иногда – матери или брату. Попадаясь на глаза соседям, она вызывала острые уколы жалости, и над ней периодически брали шефство подъездные старухи, а она развлекала их песнями и игрой на дудочке, которую всегда таскала за собой. Дудочку вырезал Асе дед единственный человек, любивший ее – пока был жив.

Ярин перевернулся на другой бок и закрыл глаза, и в тот же самый момент за тонкой стенкой прозвенело разбитая тарелка. Нет, выспаться сегодня уже определенно не получится, понял он. Парень встал с кровати, натянул штаны и майку, вышел из своей комнатки и, шаркая ногами, отправился в конец общего коридора в умывальную, приводить себя в порядок.

В тяжелой от недосыпа голове пульсировали раздражение и злость: соседи в очередной раз испортили ему утро, и с этим ничего нельзя было поделать. На прошедших выходных Ярин уже поучаствовал в соборе общежития, на котором жильцы делились друг с другом насущными проблемами и сообща пытались их решить. Идя на собор, Ярин думал о том, как поднять тему беспокойной семейки, подбирал нужные слова – он не очень-то умел выступать с публичными речами. Но эти приготовления оказались совершенно излишними. Гоблинская чета и так стала основным и единственным вопросом собора.

Формальным поводом к обсуждению послужила огромная, дурно пахнущая куча в коридоре на первом этаже, прямо перед дверью одного из жильцов. Куча пролежала в подъезде уже две недели, и до сих пор никто не решался подступиться к ее уборке. На третий день ее залили какой-то алхимической гадостью, чтобы поотбить запах. На седьмой день над кучей, на парадной двери общежития и на общих кухнях возникло написаное твердым старушачьим почерком послание в стихотворной форме, просвещающее читателя относительно некоторых аспектов гигиены, правил совместной жизни и необходимости убирать за своими собаками – притом, что крупных собак в общежитии не было, а мелкие при всем желании не смогли бы стать причиной столь большого недоразумения. Куча, меж тем, лежала и прела.

На соборе провели небольшое разбирательство, но сознаваться в авторстве никто не хотел, и, хотя остальные жильцы были людьми довольно приличными и уж в любом случае понимали разницу между уборной и парадной, обвинить Тишко напрямую никто не решился: доказательств не было, а самоочевидность таковым не считалась. Поэтому гоблинам в очередной раз припомнили все остальное: и шум по ночам, тянущийся из их жилища мерзкий запах плесени и мусора, и даже лестницу, покрытую высохшими плевками Тишко. Все, от молодых матерей до почтенных старцев, выговаривались, трясясь от негодования.

Когда обвиняющие речи закончились, Ринка встала и, всхлипывая, произнесла весьма жалостливое, хоть и несколько бессвязное, оправдание: