Модницы - Линн Мессина

— Ты влюблена?

Она пожимает плечами и пытается изобразить безразличие. Майя сказала больше, чем собиралась, и теперь старается отступить.

— Он тебе очень нравится? — спрашиваю я, стараясь уменьшить величину признания.

Она снова переводит глаза на вход, где, как я понимаю, вот-вот может появиться Гэвин. Он прилетел вчера поздно вечером и пошел с утра прямо в галерею, чтобы проверить последнюю стадию установки.

Я уже не раз сталкивалась с Майей в роли каменной стены и знаю, когда вот-вот об нее расшибусь.

— У меня взяли статью в «Таймс».

Она разворачивается и с такой силой хватает меня за руку, что мой коктейль разбрызгивается.

— Что???

— У меня взяли интервью с Петером ван Кесселем в «Нью-Йорк таймс». И не только интервью, — говорю я, пытаясь высушить руку салфеткой. — Им понравилась моя идея серии. Они хотят все сразу.

На несколько секунд Майя лишается дара речи; потом она начинает колотить ладонью по стойке бара.

— Нам бутылку вашего худшего шампанского, — говорит она, когда наконец привлекает внимание бармена.

— Это необязательно. Я…

— Слушай, мы не можем праздновать без шампанского. Как тогда произносить тосты?

Я собираюсь сказать, что тосты можно произносить и с моджито и кайпириньями, но бармен уже открывает «Моэт».

— Кроме того, — говорит она, протягивая мне бокал, — я тоже кое за что хочу выпить.

— За что?

— Нет-нет, сначала за тебя. — Она поднимает бокал. — За мою дорогую подругу Хедвиг Морган, журналистку.

Это звучит странно и мило, и я глотаю шампанское залпом.

— Ну, теперь твои новости.

— Я начала новую книгу…

— Здорово. О чем она?

— О попытке отравления человека, страдающего анорексией. Только это не детектив, потому что никто не умирает.

Я снова наполняю бокалы и поднимаю свой для тоста. Жестом приглашаю ее сделать то же самое, но она не слушается.

— За литературу!

— Может, не…

— Нет-нет, если я должна терпеть твои тосты, то и ты не спорь с моими.

Майя знает, что со слегка подвыпившей Виг и правда лучше не спорить.

— Ладно. За литературу.

Она говорит это без всякого интереса, но не будем придираться.

— Дело в том, что я дала первые несколько глав агенту в Нью-Йорке, она дружит с агентом Гэвина в Лондоне. Она согласилась ради Гэвина, и ей вроде нравится. Хочет прочитать все сразу, когда я закончу.

Строго соблюдая сетку действия, пятнадцатое августа, я три месяца не упоминала слово «агент». Оказывается, не все были так сдержанны.

— Это великолепно.

— Пока это ничего не значит. Может, она просто вежлива, может, ей не понравится остальная часть книги, — говорит Майя уныло.

Этот автоматический пессимизм здесь ни к чему, и я от него отмахиваюсь.

— За обещания.

Это тост в духе Майи — меланхоличная смесь надежды и безнадежности (возможный успех, неизбежные неудачи), — и она с энтузиазмом поднимает бокал.

К тому времени, как приходит Гэвин, головы у нас идут кругом, и кажется, что все возможно. Мы как Годзиллы, а все препятствия на нашем пути — просто крыши маленьких японских деревушек.

Майя обнимает Гэвина и целует его неуклюже, но с большим энтузиазмом, на что он отвечает смущенной улыбкой. Он смотрит на меня через ее плечо и машет рукой в знак приветствия. Поскольку до сих пор все их свидания представляли собой ужасно интересные телефонные разговоры, я ненадолго оставляю их одних. Иду в ванную комнату, любуюсь сантехникой и жалею себя, потому что Алекса здесь нет. Когда я звонила ему раньше, чтобы сообщить хорошие новости, сначала думала пригласить его. Позвать выпить. Но что-то меня остановило. Когда отмечают вместе важные вехи жизни — это уже, считай, роман.

Когда я возвращаюсь, Майя расплачивается кредиткой. Мы садимся в такси и едем ужинать в любимый ресторан Майи, где объедаемся блинами с грибами, кростини с оливками и крем-брюле. Кто-то заказывает вино, и я охотно беру бокал, хотя и знаю, что вот-вот меня настигнет усталость. Поскольку Гэвин пропустил наш первый раунд восторга, он провозглашает смешные и милые тосты, от которых на глаза у пьяной Майи наворачиваются слезы.

Вечер заканчивается веселой стычкой по поводу того, кому платить. Выигрываю я, потому что меньше всех выпила. Воздух снаружи морозный и свежий, и, прежде чем взять такси, я провожаю их до квартиры Майи. «Будущее» прямо за углом.

Знамения

У Кристин в ванной все стены увешаны белыми пластиковыми контейнерами на присосках. Именно там она держит губку, гель и все такое.

— Они все упали, — говорит она, входя ко мне в кабинет и закрывая дверь. — Они висели два года и даже не пошевелились, а теперь все шесть упали, даже та маленькая в углу, с губкой.

Хотя я расчистила для нее гостевой стул, Кристин предпочитает стоять. Ей больше нравится ходить туда-сюда, уворачиваясь от зыбких стопок журналов, чем сидеть.

— И еще: я утром открыла дверь, а моего придверного коврика нету. — Она смотрит на меня огромными голубыми глазами и ждет ответа.

— Как нету?

— Так. Нету.

— Кто-то украл твой придверный коврик? — спрашиваю я. Мне как-то не по себе. Никто не ворует придверные коврики. Это нарушение социального контракта.

— Но это еще не все. Слушай — когда я сегодня утром проснулась, у меня в постели была белка. Она сидела на одеяле и смотрела на меня своими красными глазками, — говорит она, с дрожью вспоминая происшествие.

Я не знаю, что сказать. Эти утренние происшествия кажутся мне мелкими и неважными, но голос Кристин полон необъяснимого пламени, и я понимаю, что для нее это трагический список. Чтобы заполнить воцарившуюся тишину, бормочу, что надо всегда закрывать окна перед сном.

— Ты не понимаешь, — отзывается она. Сейчас всего 10.23 утра, а я уже ее разочаровала. — Это все знаки.

— Знаки?

— Знаки.

— Белка у тебя в постели — знак?

Она закатывает глаза.

— Как красная корова в Израиле. Это знак того, что случится что-то ужасное. Чего тебе еще надо, — спрашивает она, и в ее голосе чувствуется презрение к моему неверию, — туч саранчи?

Она права. Да, тучи саранчи меня бы убедили.

— Ничего плохого не случится. — Я пытаюсь отнестись к делу с серьезностью, которой требует Кристин, хотя еле удерживаюсь от улыбки.

— Если ты одеваешь Иисуса в шелковое платье косого кроя от Живанши, — говорит она, — не удивляйся, что реакция будет библейских масштабов. В присутствии Господа требуется смирение.

Я мало что знаю о Библии, смирении и присутствии Господа, но в состоянии узнать панику, когда она расхаживает по моему кабинету.

— Ничего плохого не случится, — говорю я, а дверь тем временем открывается.

Входит Сара. На лице у нее широкая улыбка, и, хотя присутствие Кристин на секунду сбивает ее с толку, она быстро приходит в себя.

— Там пикеты.

— Что? — спрашиваю я.

— Вокруг здания пикеты, — говорит она, едва удерживаясь от возбуждения. Это первый признак того, что наш план работает. — Мы окружены разгневанными христианами с цитатами из Библии на плакатах. Полиция сейчас пытается разогнать их, потому что у них нет разрешения на митинг. — Она смеется. — Представляешь себе — полиция! На такое я даже не рассчитывала.

Кристин бросает раздраженный взгляд на Сару. Она не видит, чему тут радоваться.

— Надо все отменить, пока не появилась саранча.

Сара удивленно приподнимает бровь.

— Какая саранча?

— Поговори об этом с Джейн, — говорю я Кристин. — Это ее вечеринка.

Но Кристин не хочет разговаривать с Джейн. Она ее боится.

— А может, ты это сделаешь?

Идея настолько абсурдная, что я еле удерживаюсь от смеха.

— Я?

— Джейн к тебе прислушивается, — настаивает она, возбужденно размахивая руками.

Ну вот, опять это странное убеждение, что Джейн меня уважает.

— Я не буду просить Джейн отменить прием. Для этого нет причины.

— Но я же тебе рассказала про белку и все остальное. Это знамения. — Она помедлила, будто планируя свой следующий шаг. — И еще Эллисон.

Я напрягаюсь при упоминании единственного человека, способного испортить наш план.

— Эллисон?

Кристин оглядывается и наклоняется поближе.

— Я думаю, она говорит на иных языках, как апостолы в Пятидесятницу, — говорит она тихо.

Сара начинает хихикать. Мне тоже смешно, но я стараюсь сдержать веселье. Кристин на сто процентов серьезна.

— На иных языках? — переспрашиваю я.

— Она почти лихорадочно возбуждена и непрерывно бормочет себе под нос. Я пыталась разобрать, что она говорит, но у меня не получилось. Это не по-английски.

Едва ли Эллисон говорит на иных языках, но Кристин не переубедить.

— Слушай, если Эллисон все еще будет возбужденно бормотать в четыре часа, — говорю я, — попробую что-нибудь сделать.