На пороге ночи - Серж Брюссоло

Оставив машину на подземной стоянке, Санди без промедления поднялась к себе. Она жила в огромной, почти пустой квартире, обставленной в стиле дзен с преобладанием серо-белых тонов. «Безликая, холодная», – говорили у нее за спиной, в чем Санди нисколько не сомневалась. Квартиру подарил отец по случаю тридцатипятилетия дочери. Роскошный, но и обременительный подарок, сделанный слишком поздно. Санди казалось, будто ей преподнесли горшок с землей со словами: «Возьми и постарайся вырастить что-нибудь путное, пока я еще жив». Она усмотрела в этом скрытый упрек: до сих пор ни мужа, ни детей, плюс сомнительная профессия «исповедницы психов».

Отец Санди – Сандро Ди Каччо – был консерватором. «Сколько можно, – негодовал он, – ты только и занимаешься, что выискиваешь оправдательные мотивы в поведении этих негодяев, по которым плачет электрический стул! Много ли пользы от тебя обществу?»

Бывший эмигрант, приехавший из другой страны и всю жизнь трудившийся не покладая рук, Сандро был одержим комплексом благодарности. Он, не задумываясь, дал бы себя четвертовать за Соединенные Штаты. Разумеется, Сандро предпочел бы иметь сына-солдата, чтобы отдать его в качестве долга своей приемной матери-родине.

«Знаешь, что портит твое существование? – однажды вырвалось у Санди. – Тебе кажется, будто ты кому-то чем-то обязан… Ты чувствуешь себя неблагодарным, недостойным, вечным должником. Тебя вполне устроила бы война – погибший сын стал бы достойной расплатой».

«Детям не стоит доискиваться до того, что делается в головах родителей, – с грустью возразил отец. – Наверное, ты набралась всего этого в университете, дочка. Если бы твоя мать была жива, вряд ли ей пришлось бы по вкусу твое резонерство».

Резким движением Санди сбросила с ног туфли. Нет, не стоило зацикливаться на мыслях об отце, «работать над защитительной речью», как сказал бы ее контролер. «Вы хотите быть безупречной, неуязвимой, – разъяснял он ей, – а это неизбежно приводит к тому, что вы все время ведете себя так, будто вас собираются в чем-то обвинить, и готовите свою защиту на случай, если…»

Пройдя в одних чулках на кухню, Санди налила себе стакан вина. Нет, что бы там ни думали ее коллеги-мужчины, она любила эти тихие домашние вечера, без рева бейсбольного матча по телевизору и растянувшегося на диване мужа с брюшком и неизбежной банкой пива. Банальность? Но разве вся жизнь – рождение, детство, отрочество, женитьба, смерть – не бесконечная череда банальностей? Собрание одноактных пьес с заранее известным финалом и небольшими вариациями. Пьес, среди которых редко встречаются захватывающие. Банальность и мелодрама – вот две груди, щедро вскармливающие человечество, – к такому выводу Санди пришла за годы профессиональной практики. И чем раньше это осознаешь, тем лучше.

Медленно потягивая итальянское красное вино, Санди окинула придирчивым взглядом свою квартиру. Аскетичное убранство, никаких безделушек. Перед окном декоративные тумбы с аккуратно выровненным белым песком, где она устроила миниатюрный сад камней в стиле дзен. «Ничего женственного в твоем жилище, – обычно ворчал отец. – Кажется, что находишься в холле какой-нибудь японской фирмы, занимающейся продажей микросхем».

Обставив квартиру по своему вкусу, Санди в очередной раз разочаровала отца. Не часто ей удавалось его приятно удивить. «После смерти мамы, – подумала она, – он хотел, чтобы я заняла ее место, превратилась в маминого двойника, так же одевалась…»

Санди вспомнила, как отец радовался, если она случайно употребляла в разговоре выражение, которое часто использовала покойная. «Улыбка, движение бровей – просто вылитая мать! – говорил он с нежностью. – Ты становишься все больше и больше на нее похожа». И в период своего отрочества Санди охотно играла в эту игру, причесываясь, одеваясь как мать и даже следуя ее кулинарным пристрастиям… до того дня, пока внезапно не очнулась. Именно в тот день уходило корнями ее психическое расстройство, трещина, возникшая в отношениях с отцом.

Санди тяжело вздохнула. Есть не хотелось, и она, поставив пустой стакан на журнальный столик, сделала движение, чтобы расстегнуть молнию на юбке, но, посмотрев на большое окно, шторы которого не были опущены, в последний момент передумала. Сколько раз ей представлялось, что Миковски наблюдал за ней из дома напротив, направив на нее телеобъектив. Воспоминания об этом возникшем в ее воображении эпизоде долго преследовали Санди. Подобная фантазия могла означать две вещи: либо она боялась, что шеф проникнет в ее интимную жизнь (Боже! Разве сама формулировка уже не признание?), либо, напротив, жаждала этого вторжения.

«Вы много работали над проблемами насилия, – заметил однажды ее контролер, – пожалуй, слишком много. Уверены ли вы, что вам не пришлось изгладить из памяти жесты, взгляды, то есть поведение вашего отца, даже если речь и не шла о переходе к действиям, которые вы воспринимали как символическое насилие?»

Она тогда отлично поняла, что хотел сказать аналитик: «Сандра, как долго вы собирались играть роль покойной матери, чтобы доставить удовольствие вашему дорогому отцу? Сами-то вы знаете этот предел?»

Санди дала бы голову на отсечение, что у отца никогда не было и тени кровосмесительных намерений на ее счет. Но много ли стоила подобная убежденность? Разве не приходило к ней в течение года с дюжину пациенток, которые поначалу старались уверить ее в том же, а потом все кончалось слезами и признаниями, что они делили ложе с отцами на протяжении многих лет.

Банальность, мелодрама… У английских моряков есть поговорка, в мудрости которой Санди не сомневалась: «Самое худшее кроется в обыденном». Не произошло ли и с ней худшего?

Помнится, как она, раздираемая сомнениями, решила пройти сеанс гипноза, хотя всегда не доверяла этим шарлатанским методам, в которых истерия пациентов часто становится одним из главных действующих лиц. Лечение ни к чему не привело. Ей предстояло научиться бороться в одиночку с этой забившейся в уголок ее сознания, непроверяемой гипотезой. Преодолеть все самой, постараться выжить. Маленький Робин Пакхей владел секретом выживания. Попросить помощи у него?

Задернув шторы, Санди наконец разделась и ощутила всем телом привычный уют халата. Разбросанные вещи сразу же убрала с дивана – беспорядок вызывал у нее чувство тревоги. «Маньячка, – поставила она себе диагноз, – невроз навязчивых состояний».

«Самое главное, – твердила Санди своим коллегам, – это научиться жить после полученных душевных травм. Взгляд общества не должен приговаривать жертву к тюрьме, навязывая ей роль жалкого создания, заключенного в оболочку своего несчастья и неспособного вести нормальное существование. Необходимо разрушить миф проклятия остановившейся, разбитой жизни, уничтожить часы с расплавленным стеклом, на которых запечатлен час происшедшей драмы. Вас могут похитить в детском возрасте, изнасиловать, покинуть самые любимые люди, но и после всего этого вы должны найти в себе силы подняться, оправиться и с упорством продолжать идти по жизни дальше».

Вот чем сумел заворожить ее Робин Пакхей. Санди решила еще раз просмотреть записи, сделанные во время свидания с мальчиком. Завтра ей предстояло снова лгать, и эта перспектива вызывала у нее отвращение.

В больнице Робин, несмотря на поздний час, не расставался с «Илиадой». Посредственный, лишенный стиля перевод приводил мальчика в отчаяние. Он попросил у медсестры карандаш и бумагу. Целиком поглощенный своим занятием, ребенок старательно выводил:

… Наконец преследователь настиг Ферекла и ударил его копьем в бедро. Скользнув под кость, жало наконечника проникло в мочевой пузырь. Ферекл со стоном пал на колени, и смерть накинула на него свой покров. Мегес Филид схватился с Педеем, отважным сыном Антенора. Прославленный копейщик, сын Филея, устремился на него и поразил копьем прямо в затылок. Медный наконечник, пройдя меж зубов, под корень срезал язык, и Педей рухнул в придорожную пыль, стиснув зубами ледяной металл.

19

В направлении Серебряного озера двигалось несколько автомобилей, разделившихся при подъезде к городу, чтобы не привлекать внимания. Самые обычные машины, каких на дорогах тысячи. В эти живописные места по выходным съезжались толпы туристов и просто любителей посидеть с удочкой на берегу, так что маскировка агентов Федеральной службы труда не составила. Каждый «отдыхающий» позаботился о жилете цвета хаки с множеством карманов, шляпе и мушках для рыбалки. Ветровки и плащи позволили скрыть оружие и средства связи. Операция началась сразу, как только Робин согласился назвать Санди Ди Каччо место, где, по его предположению, находилась резиденция родителей. Группа из шести человек, разбитая на парочки разного возраста, уже отправилась к Серебряному озеру, чтобы под видом экскурсантов как следует прочесать окрестности. До настоящего момента разведка не сообщила ничего обнадеживающего. В пригороде не было недостатка в больших строениях, но ни одно не подходило под описание, данное Робином: замок, окруженный неприступными стенами.