Белая мгла - Абдулла Мурадов

мне в кровь лицо из-за того, что я помог Донди принести ведро воды? А мне тогда пришлось соврать маме, будто я упал с дерева, чтобы не расстраивать ее. Ты, кажется, забыл все это, Торе-усач! А я все помню! И тому, что Донди, может, навеки стала несчастной, побывав в объятиях немилого, а нынче ушла из отцовского и из мужниного дома, тоже ты виной, Торе-усач!"

Но я не схватил Торе-усача за ворот, не рванул с постели. Мне стало жаль его, бесчувственно распластавшегося под ватным одеялом. Мне снова припомнилась мамина поговорка: "Пусть к спящему не войдет бодрствующий". Древний обычай предков одержал верх над злобой. Передо мной был теперь не тот Торе-усач с округлыми плечами, с холеными, задиристо торчащими кверху, пышными усищами, с выпуклыми, лоснящимися, как свежевыпеченный чурек, щеками. Это был просто усталый, выбившийся из сил путник, который попросил у меня ночлега. Видать, жизнь крепко потрепала его. Ведь ее-то, жизнь, трудно провести: она видит всякого, кто хочет жить не по ее законам, ищет лазейки, пользуется хитрыми способами, чтобы преуспеть. Но молчит она, жизнь, до поры до времени. Одаривает вначале мелкими подачками. Кое-кто из таких, может, и преуспевает сперва. Но потом уж начинает жить с оглядкой, бояться собственной тени, пока не измотается окончательно. Жизнь жестоко мстит тому, кто пожелал обмануть ее, — ломает, кружит все, что он незаконно строил столько лет, обретал по крохам, отбирая у других, выбивает из-под ног ступеньки, куда взобрался по плечам, головам идущих рядом.

За окном забрезжил рассвет. Высоко в небе зазолотились под восходящим солнцем облака, похожие на хвост лисицы.

Мы встали, умылись на улице под рукомойником. Тетушка Марьям принесла крепко заваренный чай, варенья и слоеных лепешек. Она, видать, увидела в окно Торе-усача, когда он умывался, и поняла, что у меня гость. Хозяйка каждодневно прибирала в моей комнате, вычищала тумбочку, где я обычно хранил продукты. Она знала, что мне нечем угостить гостя, и поэтому позаботилась обо всем, не ведая, что перед Торе-усачом я мог бы и ничего не выставлять.

Торе-усач налил чай в пиалу, потом вылил обратно в чайник — чтобы лучше заварился. Придерживая на чайнике крышку, разлил мне и себе. Я ел слоеную лепешку, макая в варенье. Ждал, пока чай остынет. Торе-усач дул в свою пиалу, раздувая щеки и смачивая в чае усы.

— Дурдыхан, — сказал Торе-усач, осушив уже третью пиалу и потянувшись снова за чайником, — я вчера сказал тебе, что пришел с просьбой…

— Верно. Говорили.

— Я сказал, что Донди здесь, в Ашхабаде.

— Слышал уже.

— Вы были друзьями с ней.

Я усмехнулся.

— Вы правильно заметили — были.

— Ты всегда наставлял ее против меня. Поэтому я не хотел, чтобы она с тобой водилась.

Торе-усач в упор взглянул на меня из-под кустистых седеющих бровей, размазал тыльной стороной руки пот на лбу.

— Я не занимался ее воспитанием.

— Она всегда, если возражала мне в чем-нибудь, ссылалась на тебя: Дурды считает так, Дурды говорит этак…

Я поднял голову. Наши взгляды схлестнулись. Зеленые, колкие, чуть прищуренные глаза пронизывали меня насквозь. Я не отвел взгляда. Что он от меня хочет, этот человек, куда клонит? Я заметил, что пиалушка в руках у него дрожит. Волнуется, значит. Просто удивительно — Торе-усач, разговаривая со мной, волнуется.

— Она всегда слушалась тебя, — продолжал Торе-усач, зажав пиалушку в ладонях, будто грел руки. — Она и сейчас бы тебя послушалась… Очень прошу тебя, пойди к ней, объясни, что не к лицу порядочной девушке уходить из дому. Она этим принесет лишь несчастье на свою и на мою голову… Если ты и вправду не знаешь, где она живет, я сведу тебя к ней.

Меня разобрал смех. Я громко захохотал. Чай из пиалы, что я держал в руках, пролился мне на колени. А я все хохотал, вздрагивая всем телом, расплескивая чай. И даже сам испугался своего смеха. Подумать только — он сам поведет меня к ней.

Торе осекся. Прикрыв глаза выпуклыми веками в красных прожилках, подождал, пока я успокоюсь. Потом заговорил, глухо и тихо, после каждой фразы останавливаясь:

— Пойми, что было, то прошло. Ведь теперь у нее муж, свое хозяйство… Я не щадил сил, здоровья, лишь бы у нее все было, лишь бы, когда я состарюсь и не смогу наполнять свой дом добром, она бы жила в довольстве…

— Вы же отец ей! И всегда были для нее земная ось. Вас она никогда не смела ослушаться! А если в чем-нибудь упрямилась, вы ее силой заставляли. Вот и повлияйте. Попробуйте силой — может, подействует…

— Дурды, мы не ровесники, чтобы ты ехидничал. Посмотри на мою голову, я уже седой. А пришел к тебе, чтобы просить… — Голос его дрожал, становился тише, казалось, вот-вот совсем исчезнет.

— Не ко мне надо было идти, а к ней! — сказал я.

— Эх-хе-хе! — вздохнул он и махнул рукой. — Был я у нее. И уговаривать пробовал, и грозить. Ничего не действует — словно подменили мне дочку. Схватил было за руку, чтобы увести оттуда, — куда там!.. При подругах, при девицах, у которых помада на губах, заявила, что не нужен ей такой отец, который из света в темницу собирается ее упечь, из райского сада в ад тащит!.. Подруги ее, что тебе осиный рой, обступили меня, слова сказать не дают — с криками набросились, из других комнат набежали… На шум комендант общежития пришла. И та на меня… Уйти мне велела… Я для своей Донди жизни не жалел, а она вон какой оказалась, отца родного выгнала… — Мне почудилось, что Торе-усач всхлипнул. Потер кулаком покрасневшие, глаза, шумно высморкался в платок. — Спасти ее хочу. Вот и пришел к тебе. Какой ни есть, да отец я ей. Добра ей желаю. Одна она у меня. Разве не счастье уготавливал я всю свою жизнь для родной дочки? Выдал замуж за богатого, родовитого, уважаемого в районе человека. Думал, внуки пойдут. А что мне еще на старости лет нужно, если не нянчить внуков и не видеть счастье дочери? Сколько добра за свой век накапливал для внуков, думал, и для Донди…

Почему меня так раздражает, что Торе-усач назойливо старается отожествить свое богатство и счастье дочери? Черт бы побрал этого усача! Мне хочется возразить ему, сказать, что добро — это еще не счастье. Но не могу. Какой-нибудь час назад я сам так считал. И был уверен в этом. Мне казалось, что смысл жизни в том, чтобы не испытывать ни в чем нужды. Неужели мы