Спасение красавицы - Энн Райс

Грумы весьма поспешно умастили мне член, словно не хотели ни перевозбудить его, ни поощрить излишней лаской. Едва он заблестел от масла, они тут же занялись мошонкой, обрабатывая ее легко и осторожно. Затем тот из прислужников, что был посимпатичнее — и к тому же куда чаще мне улыбался, — немного навалился мне на бедра, побуждая согнуть ноги в полуприседе. И когда я это сделал, он одобрительно покивал и похлопал меня ладошкой.

Оглядевшись вокруг, я увидел, что и остальные невольники стоят похожим образом. И у всякого раба, что попадался мне на глаза, ярко рдел зад. У некоторых не меньше краснели еще и бедра.

И с обезоруживающей, просто уничтожающей ясностью до меня вдруг дошло, что вид у меня абсолютно такой же, как и у остальных рабов, и что эта моя поза служит лучшим доказательством моей натасканной податливости и раболепия. От этой мысли я на мгновение аж весь обмяк.

И тут в дверном проеме я заметил Лексиуса. Сцепив перед собой ладони, он внимательно глядел на меня серьезными, чуть прищуренными глазами. При виде управляющего во мне вдвое, если не втрое, возросло волнение и замешательство.

Лексиус подошел ко мне, и я полыхнул румянцем. Я все еще стоял в полуприседе, опустив веки, хотя и не мог опустить голову, и сам дивился, что раскорячился в такой нелепой позе. Наказание на кресте и то, пожалуй, проще! Я ведь не собирался им подыгрывать и потакать — теперь же весь к их услугам. И Лексиус это видит своими глазами.

Он быстро протянул ко мне руку. Я вздрогнул, решив, что он хочет меня ударить, но Лексиус лишь поправил мне волосы, высвободив из-за уха прядь. Потом прислужники что-то ему вручили, и, мельком скосив глаза, я заметил пару великолепных, украшенных драгоценными каменьями зажимов для сосков, соединенных тремя изящными цепочками.

В этом положении, с до боли сведенными назад плечами, сильно выпяченная вперед грудь казалась беззащитной, как никогда прежде. Мне в мгновение ока нацепили зажимы, и оттого, что я не мог их видеть на себе — слишком уж высоко подпирало мне подбородок ошейником, — меня охватил приступ паники. Я не мог дотянуться взглядом до этого чудовищно унизительного украшения, до этих трех цепочек, что, надо думать, мелко потряхивались между прищепками от любого движения тела, даже от дыхания, равно как вывешенный стяг улавливает собой малейшее дуновение ветра, даже когда его вроде бы невозможно почувствовать. В моем воображении вся эта дребедень — и зажимы, и цепочки между ними — еще и сияла праздничным блеском. А уж сдавили они мне соски на редкость мучительно!

И Лексиус стоял рядом со мной. Я снова сделался его личным невольником, его преданным рабом. Со сводящей с ума нежностью он тронул меня за руку и направил к дверям.

Мимоходом я взглянул на остальных, замерших так же враскорячку, невольников, выстроившихся рядком. Их лица, высоко задранные жесткими ошейниками, были исполнены весьма любопытным, учитывая обстоятельства, чувством гордости. Даже с катящимися по щекам слезами, с дрожащими от напряжения губами, они словно озарялись изнутри какой-то новой, особой значимостью. Тристан тоже находился среди них: с таким же крепким, как и у меня, молодцом, с такими же, наверно, как у меня, нарядными зажимами и цепочками на груди. Странно, но от неестественного, вывернутого положения, в котором оказалось связанное тело принца, от него веяло какой-то особой, несказанной мощью.

Лексиус между тем втолкнул меня в вереницу рабов сразу позади Тристана, любовно пригладил ему левой рукой волосы. Когда же он снова перенес свое внимание на меня, принявшись более тщательно расчесывать мне волосы тем же самым гребнем, которым, помнится, причесывался сам, я невольно припомнил его спальню, и жар наших сливающихся тел, и непостижимое, ошеломляющее возбуждение от моей роли господина. И я сквозь зубы еле слышно произнес:

— Не желаешь ли пристроиться с нами?

Его глаза были в каких-то нескольких дюймах от моих, однако взгляд их был устремлен выше, на мои волосы. Лексиус продолжал как ни в чем не бывало их расчесывать.

— Мне судьбой написано быть тем, кто я есть, — молвил он наконец тихо, почти не шевеля губами, отчего казалось: это его мысли странным образом вдруг обретают звук. — И я не в силах изменить свой удел, так же как ты не в силах изменить свой.

Он заглянул мне в глаза.

— Однако я уже свой изменил, — возразил я, едва заметно улыбнувшись.

— Не так чтобы уж изменил, скажу я. — Он ехидно растянул губы. — Вот увидишь: или ты ублажишь как следует и меня, и султана, или сохнуть тебе целый год где-нибудь на садовой ограде. Уж это я тебе обещаю!

— Ты не поступишь так со мной! — с уверенностью бросил я, однако его угроза во мне таки засела.

Не успел я что-либо еще сказать, Лексиус отступил в сторону. Колонна невольников тронулась вперед, и я последовал с остальными. Когда какой-нибудь раб забывал, что должен постоянно сгибать колени в полуприседе, ему тут же напоминали об этом плеткой. Мало того что это был самый что ни на есть жалкий способ передвижения — каждый шаг требовал от нас глубоко осознанного смирения.

Мы гуськом прошли к центральной садовой дорожке и так же по одному двинулись по ней. Трапезничавшие в саду мужчины поднимались с мест и тоже подтягивались к аллейке. Кто-то просто разглядывал нашу процессию, кто-то показывал на нас пальцем, кто-то энергично жестикулировал. Я поймал себя на мысли, что здесь, будучи выставленным в таком раскоряченном виде, я ощущал себя примерно так же, как утром, когда нас с корабля перед толпой туземцев несли ко Дворцу.

Многие невольники в саду были снова развешаны по крестам. Одних успели натереть золотистым маслом, других — серебряным. Мне стало любопытно: нас отбирали сюда в силу наших габаритов или же в зависимости от полученного наказания?

Хотя на самом деле что это меняло?

В уже описанном презренном виде мы медленно перемещались по садовой дорожке, в то время как вдоль нее плотно собиралась толпа зрителей. Наконец нас остановили и разделили на две шеренги, поставив по сторонам аллеи лицом друг к другу. Я очутился как раз напротив Тристана. Вокруг я видел и слышал взволнованную толчею гостей, однако на сей раз никто не только не издевался над нами, но даже и пальцем не коснулся. Затем по дорожке быстро прошмыгнули грумы, похлопав нас по бедрам и заставив тем самым опуститься еще ниже. Собравшиеся как будто остались довольны результатом.

Итак, прислужники заставляли приседать нас как можно ниже, только чтобы мы не теряли равновесия. Я старался как мог, но снова и снова получал плетью по ляжкам. Все это было даже хуже, чем просто быть выставленным на обозрение зевакам. И каждый раз, как я вздрагивал от удара, зажимы сильнее сдавливали мне соски.