Спасение красавицы - Энн Райс

И когда все закончилось, на нее не снизошло блаженство изнеможения — девушке казалось, ее охватила лихорадка. Соблазнительность тела Инанны и страстная податливость ее собственного вкупе породили ощущение некой беспредельности наслаждения друг другом. Красавица прониклась вдруг сумасшедшей грезой о целой ночи ничем не сдерживаемых удовольствий, когда одно утоленное желание тут же влечет за собой другое.

Целуя Инанну, Красавица самозабвенно посасывала ее язык, одурманиваясь его сладостью, проваливаясь в полузабытье. И смутно припомнив вдруг, какое зрелище устроил им недавно Лексиус, проникая в Лорана рукой в перчатке, принцесса потуже стиснула ладошку, потянулась к промежности Инанны и просунула руку в исковерканные врата страсти.

Все такое же влажное, ее тугое, изумительно тугое влагалище поглотило узко сжатый кулачок и даже часть запястья, и обхватившие руку мышцы стали судорожно, будто с жадностью, сжиматься, еще больше возбуждая Красавицу. Почти сразу она почувствовала, как стиснутая ладонь Инанны проникла в ее лоно, и она вновь познала удовольствие от его заполненности. Со все нарастающей настойчивостью и ненасытностью ее тело поглощало даруемые ему наслаждения, и Красавица так же энергично пробивалась в Инанну, как и та в нее. Хотя сжатая рука туземки двигалась заметно резче, точно пыталась наказать ее.

К вершине оргазма они взошли одновременно и громко застонали, прижавшись друг другу лицом, слившись дрожащими, влажными телами, охваченные чистым восторгом сладострастия.

Потом, изнеможенно откинувшись на подушки, Красавица лежала, отдыхая, и, обхватив ладонью кисть Инанны, чуть поигрывала ее пальцами. Инанна села на постели, но принцесса даже не открыла глаз. В полузабытьи она почувствовала, что туземка снова разглядывает ее, осторожно касаясь то грудей, то лобка. Потом женщина крепко обхватила невольницу и, прижав к себе, легонько покачала на руках, словно невероятнейшую драгоценность, которую во что бы то ни стало надо сохранить, словно ключ к новому, скрытому от всех волшебному царству. Инанна снова заплакала, и ее слезы скатились на лицо Красавицы. Но это, похоже, были уже тихие радостные слезы облегчения и счастья.

В САДУ МУЖСКИХ УТЕХ

(Рассказ Лорана)

Казалось, прошло довольно много времени. Я тихо стоял на коленях, опустив голову и положив ладони на бедра, лишь мой беспокойный товарищ снова пробуждался к жизни. В маленькой спальне уже понемногу смеркалось, дело шло к вечеру. Лексиус, в халате принявший совершенно невозмутимый вид, просто недвижно стоял, глядя на меня. И трудно было понять, гнев или замешательство так пригвоздили его к месту.

Наконец он решительными шагами пересек комнату, всем своим видом излучая волевую мощь, способность вновь владеть собой, равно как и держать во власти меня.

Лексиус быстро стреножил кожаным поводком моего жеребца и с силой потянул меня в открывшуюся дверь. В следующее мгновение я уже во всю прыть торопился за ним на четвереньках по коридору, так что кровь стучала в ушах.

Увидев впереди через раскрытые двери зелень и дорожки сада, я проникся слабой надеждой, что, может, меня не станут как-то по-особенному карать.

Уже вовсю опускались сумерки, и на стенах один за другим запаливали факелы, да и развешанные по деревьям масляные фонари давали немало света. И, как я, собственно, и ожидал, расставленные там и сям, живописно связанные рабы с маслянисто сияющими торсами и опущенными долу головами смотрелись при вечернем свете особенно соблазнительно и дразняще.

Впрочем, в общей картине теперь кое-что изменилось: у всех рабов имелись на глазах непроницаемые повязки из крашенной золотом кожи. И еще я заметил, что все они, тихо постанывая, ерзают в своих путах, словно пытаясь вырваться, причем с куда большим отчаянием, нежели прежде, как будто лишившие их зрения повязки позволяли им пренебречь запретами. Лично мне крайне редко завязывали глаза, так что не могу сказать, хорошо на мне это сказывается или плохо и внушает ли мне какой-то страх.

В саду в этот час хлопотало гораздо больше слуг, нежели днем. Повсюду на коврах расставлялись вазы с фруктами, от открытых графинов в воздухе витал дух красного вина.

Вскоре появилась небольшая компания грумов. Мой господин, чьего лица я не видел с того момента, как поцеловал его, повелительно прищелкнул пальцами, и мы все вместе проследовали к рощице смоковниц в середине сада — в то самое место, где я уже успел сегодня побывать. Там я увидел привязанных к крестам Дмитрия с Тристаном. Последний был особенно прекрасен с завязанными глазами — его светлые кудри красиво ниспадали на золотую повязку.

Прямо перед ними был расстелен на траве ковер, на нем располагался низенький столик с выставленными кружком бокалами, вокруг были раскиданы подушки. Справа от Тристана, у самой смоковницы, крест пустовал. При виде его у меня от волнения кровь прилила к вискам.

Господин сразу же выдал грумам ряд распоряжений, причем тихим и совершенно спокойным голосом. Меня не медля подняли, опрокинули вверх тормашками и поднесли к кресту. Тут же меня за щиколотки привязали к концам перекладины, так что голова осталась болтаться почти у самой земли, а член тыкался в гладкую древесину.

Теперь перед моими глазами простирался перевернутый сад, где сквозь зелень деревьев сновали размытыми цветными пятнами суетливые слуги.

Закрепив хорошенько за ноги, мне подняли руки, привязав запястья к тем медным крюкам, которые прочих рабов удерживали за бедра. Затем я ощутил, как член мне отклонили назад и закрепили стоймя кожаными ремешками, туго обернув их вокруг бедер и привязав к кресту. Моему приятелю это было вовсе не больно — досадно разве, что он оказался выставлен на виду и притом ничего не мог даже коснуться.

Все державшие меня путы для надежности удвоили, ремни затянули покрепче. И уже тогда большой кожаной петлей мне примотали грудь к основанию креста, чтобы уж точно я не мог ни выпасть, ни даже пошевелиться.

В итоге я висел вниз головой, с раскинутыми вширь и накрепко привязанными руками и ногами и с гордо торчащим кверху жезлом. Кровь шумела в ушах и пульсировала в причинном месте.

Потом глаза мне закрыли прохладной кожаной маской с тонкой меховой опушкой, туго затянув ее на затылке узлом. Передо мной сразу стало черным-черно, и все шумы и голоса, разносившиеся по вечернему саду, мгновенно сделались слышнее.

Вскоре я различил шелест шагов по траве. Потом остро ощутил прикосновение рук, принявшихся намазывать мне ягодицы маслом, старательно втирая его поглубже в промежность. В отдалении послышалось бряканье кухонной утвари, запахло разводимыми к ужину кострами.