Спасение красавицы - Энн Райс

Я попытался пошевелиться, чувствуя неодолимое желание проверить свои узы на прочность. Поерзал, подергался… Никакого эффекта, разве что осознал, что с завязанными глазами делать это гораздо проще. Не видя, как это выглядит со стороны, я трясся всем телом, чувствуя, как мелко подрагивает подо мной вкопанный крест, в точности как давешний позорный крест в городке.

И все же в этом нелепом положении вверх тормашками, да еще и с повязкой на глазах мне виделось особенно ужасное бесчестье.

Потом на мое седалище опустился первый удар ремня. За ним с резкими щелчками не задержались и остальные, поначалу больше попадая по кожаным перевязям, нежели собственно по телу. Затем меня начали стегать уже по-настоящему. Я чувствовал, что невольно извиваюсь всем телом. Я был даже благодарен, что это наконец случилось, хотя и опасался того, каково мне придется спустя каких-то несколько минут. И еще мне было горько сознавать, что я не знаю, Лексиус меня охаживает или кто-нибудь из этих грумов-малоросликов.

Но как бы то ни было, сама порка пришлась как раз по мне. После расставания с городком я, признаться, истосковался по крепкому широкому кожаному ремню, жаждая вновь услышать его тугой тяжелый звук. И всякий раз, когда меня потчевали хлипенькими плеточками, лишь раздразнивая мне молодца да щекоча подошвы, я мечтал о знатной порке. Так что отделывали меня сейчас как надо, напористо, и, почувствовав странное облегчение, я лишился всякого духа сопротивления.

Даже на позорном кресте в городке я, помнится, настолько всецело, до такой глубины не отдавался наказанию. Это чувство приходило лишь постепенно, по мере возрастания мучений. Теперь же, когда я висел вниз головой, ослепленный повязкой, это состояние пришло почти мгновенно. Товарищ мой тщетно бился, еле ворочаясь под тугими путами, в то время как ремень тяжело ложился поперек ягодиц, причем так часто, что между ударами было не вздохнуть. И резкие звуки этой непрерывной энергичной порки, казалось, едва не оглушали меня.

Мне вдруг стало любопытно: а что чувствуют другие привязанные и ничего не видящие невольники, слыша эти жуткие звуки? Жаждут тоже приобщиться или, напротив, трясутся от страха? Или они уже знают, какое это унижение, когда тебя полосуют в таком нелепом, постыдном виде, нарушая тишь да покой вечернего сада?

Порка между тем не прекращалась, ремень опускался на меня все суровее и больнее. И когда я, не в силах сдержаться, исторгнул громкий крик, лишь тогда понял, что рот-то у меня свободен. То есть меня обездвижили, ослепили, однако рот ничем не заткнули.

Впрочем, это маленькое упущение немедленно было восполнено: между зубами мне втиснули небольшой валик мягкой кожи, поглубже запихнув его в рот и для верности подвязав на затылке тесемками. И тут же на меня посыпались новые удары.

Не знаю почему, но эта деталь окончательно лишила меня самообладания. Возможно, это явилось просто последней каплей, и теперь, ограниченный абсолютно во всем, я принялся дико брыкаться, извиваться и дергаться под ударами ремня, отчаянно мыча сквозь кляп в полнейшем для меня мраке. Изнутри опушенная мягким мехом повязка была жаркой и мокрой от слез. Крики, даже приглушенные затычкой, громко исторгались из груди. И наконец я начал дергаться на кресте в ровном ритме, то приподнимаясь всем телом на пару дюймов, то опадая. Я понял, что непроизвольно вздымаюсь, словно стараясь подставиться под бесовски жаркие удары, а потом, получив свое, весь поникаю, чтобы тут же вздернуться вновь.

«Да, давайте, — стучало у меня в мозгу, — сильнее, еще сильнее. Отделайте меня на совесть за все, что я сделал. Пусть меня ослепит и обожжет невероятной болью. Еще ярче… еще жарче…» В моих мыслях не было вразумительной последовательности — слова в голове звучали, точно песенка, в которой попеременно рифмуются удары ремня, мои выкрики да легкое поскрипывание деревяшки.

Еще не дождавшись окончания экзекуции, я понял, что это самая долгая порка в моей жизни. И хотя сами удары теперь не были слишком уж тяжелыми, каждый из них причинял мне такую боль, что сила уже не имела значения. Я кричал и извивался даже от легких, ленивых шлепков!

Сад тем временем понемногу наполнялся голосами. Причем исключительно мужскими. Я слышал, как мужчины, болтая и смеясь, прибывают на пирушку. Прислушавшись, я мог различить, как разливают по кубкам вино, и даже ощущал его освежающий букет. Я чувствовал запах травы, растущей прямо под моей головой, аромат спелых фруктов, стойкий дразнящий дух жарящегося на огне мяса со сладковатым благоуханием специй — веяло корицей, курятиной, кардамоном, говядиной. Так что трапеза была в самом разгаре. Между тем меня не переставали охаживать ремнем, разве что заметно замедлили темп ударов.

Потом заиграла музыка. Сначала ударяли по струнам, колотили в небольшие, судя по звучанию, барабаны, потом раздался перезвон арф, сопровождаемый новыми для меня переливами рожков, которым я не знал названия. Это была чужеземная музыка, с непривычным моему уху диссонансом — и в то же время чарующе необыкновенная.

Мой зад уже вовсю пылал от боли, а ремень все забавлялся с ним. Предвкушая, как долго буду чувствовать каждую клеточку моих нещадно взгретых ягодиц и содрогаться от малейшего скрипа ремня, я заплакал. Я понял, что это может продолжаться хоть целый вечер и мне ровным счетом ничего не остается, как беспомощно ронять слезы в свою непроницаемую повязку.

«И все ж таки это лучше, нежели быть как все, — как мог, утешил я себя. — Уж лучше так — притягивать к себе взоры пирующих, отрывая их от еды и питья, кем бы они там ни были, чем просто служить никчемным садовым украшением. Да, я снова посрамлен и унижен, снова жестоко наказан, зато я сохранил-таки собственную волю».

И я бешено задергался на кресте, благословляя его прочность, радуясь, что мне его даже при всем желании не своротить. Удары снова сделались чаще и увесистее, а мои приглушенные затычкой вопли — громче и жалобнее.

Наконец порка снова замедлилась, удары сделались скорее дразнящими: ремень, словно наигрывая шутливую мелодию, пробегался по рубцам и отметинам, уже оставленным на моей плоти. Такая «пьеска» мне была уже знакома!

Но во мне она смешалась с совсем иной мелодией — с музыкой могущества и власти, которая сейчас, как никогда, владела моим сознанием. Мысленно я отстранился от происходящего, каким бы острым оно ни было, и перенесся в иные, куда более яркие мгновения. Воспоминание о губах Лексиуса («Что ж это я ни разу не назвал его Лексиусом и не заставил его величать меня господином? В следующий раз непременно наверстаю упущенное!»), воспоминание о тугом узком анусе, в который я пробивался, овладевая прекрасным туземцем, — я смаковал все эти моменты моего торжества, пока ремень лениво приводил в чувства мою кипящую жаром плоть под развеселый гул пирушки.