Ангел на метле - Дарья Донцова

– Нет, – помотал я головой.

– Ее мать второй раз замуж вышла, – монотонно завела Лика. – Обычное дело, мужчина ей симпатичный попался, не пьяница, работящий, все в дом, и к Олечке этой, подлюке, хорошо относился. А потом у них еще одна девочка родилась. Так эта Олечка ну прям взбесилась. Ненавидела малышку, била ее исподтишка, щипала.

– Наверное, ревновала, – предположил я, – ничего странного.

– Угу, – согласилась Лика, – ты дальше слушай. Родители детей на природу летом вывезли, няню к ним приставили, а сами целыми днями на работе кантовались. Один раз возвращаются домой! Ужас! Катастрофа! Младшая упала, шею сломала, парализовало крошку.

Я вздрогнул, история, которую сейчас озвучивала Лика, добуквенно совпадала с рассказом Светика, вот только главную героиню звали Олечкой.

– На следующий день после случившегося, – вещала Лика, – ко мне их нянька пришла и говорит: «Дело, похоже, не простое, дайте совет. Олечка уверяет, что домой днем не прибегала, у соседей толкалась, и мама подруги ее слова подтверждает. Дескать, сначала детки в прятки гоняли, потом обедали, телик смотрели все вместе. Но одна деталь смущает. Утром Олечка ушла в сандаликах, а вернулась в кедах. Сандалии же, все в дерьме, у задней двери нашли. Сдается, школьница в какашку наступила и незаметно домой смоталась как раз в то время, когда младшая упала».

Лика призадумалась и решила побеседовать с Олечкой, вот только у сотрудницы милиции было много дел, и она отложила беседу на пару дней. За это время няня успела умереть, покончила с собой, приняв большую дозу снотворного.

Я поежился, маловероятно, что Светик и Олечка разные девочки, уж очень похожи их истории. Лика склонила голову набок.

– Мне понадобилось не больше часа, чтобы расколоть мелкую поганку. Она во всем призналась. Действительно, забегала домой, толкнула сестричку, та и сломала шею. Олечка испугалалсь, но решила, что ее никто не видел. А няня, вот дура, вернувшись от меня, взяла эту Олечку за руку и ну пугать: «Скажи правду, иначе тебя посадят в тюрьму». Очень наивно!

– Полагаешь? – еле слышно поинтересовался я.

Лика махнула рукой:

– Поработал бы ты с мое на малолетках! Знаешь, какие бывают! Пять годков, а уже порочный, родился убийцей. Олечка из таких! По виду бутончик, по сути – сука. Как она виртуозно врала! А прикидывалась! Но все равно раскололась, что няньке в молоко лекарство подлила.

– Ну и ну! – покачал я головой. – Уму непостижимо.

– Родители в шоке, – говорила Лика, не обращая внимания на мои неуместные комментарии, – одна дочь на всю жизнь к кровати прикована, вторая убийца. Как с такой рядом жить? Они растерялись. Ну я им и помогла, Слава сучонку малую в Озерки пристроил.

– А где девочка сейчас?

Лика оставила в покое свои сальные волосы и сняла жуткий пуховик. Под ним оказалась мужская рубашка огромного размера, заляпанная разноцветными пятнами.

– Хрен ее знает, – ответила хозяйка, яростно расчесывая плечи, – небось в доме, их же навечно сажают.

– Навсегда? – отшатнулся я.

– В этом вся фенька, – кивнула Лика, – обычно суд навешивает срок, но рано или поздно он закончится, и заключенный выйдет на свободу. Угадай с трех раз, куда он попрет? Точняк! По месту прописки. Ну поставь себя на место, допустим, Егора Федосова, он про сынка уже забыл, сумел от всех правду скрыть, а здесь! Дзынь, дзынь в дверь! На пороге зэк в бушлате, в ноги валится, простите, родители, я вернулся! Круто, да? Если же он к Антонио попал – конец, считай, что похоронили живым, не выйдет оттуда никогда!

– Но ведь всякое случиться может, – пробормотал я.

– Например? – изогнула бровь Лика.

– Родственники умрут и платить за содержание не смогут.

– Антонио сразу большую сумму берет, вперед.

– А если он сам скончается, тогда что?

– Антонио? – растерянно переспросила Лика. – Не знаю…

– Ладно, а что, кроме тюрьмы, есть еще и каторга?

– Это ресторан, – сердито сказала Лика, – промежду прочим, идея Славы, он придумал. Богатых много, им все наскучило. Ну когда первый джип купил, круто! А если второй, третий… уже неинтересно. Хочется людям остренького. Как-то раз Слава мне рассказал про одного из наших, на зоне начальником был, в провинции. Стебную штуку придумал, за нехилые бабки дуракам приключения устраивал, в барак их пускал, вроде они срок мотать прибыли. Целый спектакль ставил! Впаяли тогда начальничку по самое не балуй, шума не захотели, под суд не отдали, втихую уволили. А Слава мне сказал: «Во кретин! Идея, правда, богатая! Хорошо бы гостиницу такую открыть и людишек на тур «Тюрьма» зазывать».

Через три дня Новицкий снова вспомнил про свою идею, правда, на этот раз он отмел мысль об отеле.

– Лучше ресторан открыть, – мечтал следователь, – обставить его соответственно, шмон при входе, еда из мисок, официанты-надзиратели, карцер за курение.

– Кто ж туда пойдет? – выразила сомнение Лика.

– Полно народа, – азартно воскликнул любовник.

Но Солодкина осталась при своем мнении, ей эта идея показалась идиотской.

– Я бы ни за какие коврижки в такой трактир нос не сунула, – твердо сказала она.

Больше Слава о ресторане речь не заводил, а Лика забыла про эту идею. Вспомнила она про нее спустя пару месяцев после его гибели. Тогда еще Лика не пила, смотрела телевизор, читала газеты и в одном издании увидела сообщение об открытии ресторана «Каторга».

– Меня тогда как по башке треснуло, – говорила она сейчас, – наверное, Слава с Антонио идеей поделился, а тот ее в жизнь воплотил. Знаешь, я туда поехала.

– В ресторан? – удивился я. – Зачем?

– Из любопытства, – пожала плечами Лика, – убедиться хотела, что по-славкиному сделано. Мне там не понравилось ужасно, посуда как на зоне, обслуга хамит, а когда счет принесли, я ваще прифигела!

В кухне повисло молчание. Лика обхватила себя за плечи и затряслась в ознобе, я пытался найти нужные слова, открыл было рот, но тут хозяйка внезапно спросила:

– Понял?

– В принципе да, – осторожно ответил я.

– Значит, так и передай Антонио, – приказала Лика. – Солодкина все знает про тюрьму. Мол, может рот открыть и блямс устроить, пойдет в газету, натреплет с три короба! Давайте ее убьем! Да побыстрей.

По моей спине прошел озноб.

– Господи, Лика, что за ужас вы говорите! Зачем вас жизни лишать! Еще накличете беду!

Грязные пальцы с черными обломанными ногтями вцепились в мою руку.

– Значит, ты ничего не понял, – простонала хозяйка. – Мне без Славы тошно, хочу поскорей на тот свет, да не забирают. Бухать начала с горя, впервые на похоронах нажралась. Круто вышло, Лизка у гроба, и я невменяемая. Меня из-за этого из ментовки турнули. У Елизаветы денег лом, от папаши достались, поэтому ее народ уважал и прогибался. Наверное, к начальству нашему сходила и вопрос ребром поставила: «С какой такой радости госпожа Солодкина на гроб моего супруга бросалась?»

А я невменяемая была! Чего только потом не перепробовала, но ничегошеньки не берет! Сама не могу на себя руки наложить, боюсь. Расскажи Антонио правду, пусть он меня пристрелить велит. Эх! Я же беременна была, да только не родился никто!..

Солодкина встала, открыла холодильник, вытащила оттуда бутылку, наполненную мутной жидкостью, и принялась пить прямо из горлышка, изредка повторяя:

– Антонио должен меня убить! Я уже болтать начала! Да!

Я ощутил острый прилив жалости. Алкоголики и проститутки склонны объяснять свое асоциальное поведение тяжелым детством и безотрадной юностью. Если послушать нимф панели, то каждая со слезами в ярко накрашенных глазах расскажет вам об ужасных родителях, о побоях, железных игрушках, привинченных к стенам, голоде, холоде, изнасиловании. Ни одна не признается честно: я не желаю учиться и работать за маленькую зарплату. Пьянство, торговля собственным телом, побирушничество – это образ жизни, для него нужен особый склад характера, не каждый бедный человек согласится выйти на панель. Знавал я детей из обеспеченных семей, мальчиков и девочек, воспитанных няньками, мамками, боннами, гувернантками, и кем они стали? Бомжами бесприютными, удрали из просторных квартир, да еще постарались свалить ответственность за свои поступки на домашних, швырнули им в лицо жестокий упрек: вы держали меня в золотой клетке, не уделяли внимания, откупались деньгами, а я страдал, поэтому и ухожу. Ох, неправда это! Вырасти такие фрукты у нищей матери, они тоже бросили бы ее, но выдвинули бы иную причину: мне не обеспечили нормальное детство, я ходил в лохмотьях.

Если человек хочет превратиться в маргинала, его никто и ничто не остановит.

Допив поллитровку, Лика рыгнула и поковыляла в спальню, я взял мобильный и соединился с доктором Васюченко.

– Вечер добрый, – оптимистично откликнулся на вызов врач.

– Абсолютно с вами согласен. Конец дня замечательный. Это Иван Павлович Подушкин.