Дом в небе - Сара Корбетт

Потом в дверь заглянул Ахмед.

– Я уезжаю, – сообщил он, словно зашел попрощаться с друзьями. – Ведите себя хорошо. Эти ребята убьют вас, если вы их ослушаетесь.

Куда он едет? Зачем? Мне отчаянно хотелось, чтобы он остался. Слышать его правильный английский, видеть его открытое лицо было большой поддержкой. Он единственный не носил оружия. Я мысленно снова и снова повторяла его слова, сказанные в машине: «Не волнуйся, с тобой ничего не случится».

– Подождите, а командир? – напомнила я. – Я думала, он хочет с нами познакомиться.

– Ах, – отмахнулся он, – иншалла. Завтра.

Уж не обманул ли он нас? Может быть, и нет никакого командира, и никто не станет с нами разговаривать?

– Брат мой, – сказала я, пытаясь задержать Ахмеда, чтобы вытянуть из него все возможное. – У меня к вам одна просьба. Позвольте нам позвонить домой, нашим родным? Если мы не вернемся в отель, они узнают, что с нами что-то случилось. Мы просто скажем, что с нами все в порядке.

Ахмед кивнул, словно одобряя мое предложение:

– Возможно, это будет следующим пунктом программы.

Я спросила, нельзя ли позвонить Аджусу из отеля «Шамо», чтобы он помог всем получить то, что им нужно, но Ахмед снова ответил с улыбкой, что это будет следующим пунктом программы. И тихо закрыл дверь, оставив нас в темноте. Мы услышали скрип ворот и удаляющийся шум мотора.

Когда Ахмед уехал, Али остался за старшего. И тут уж он проявил себя. И следа не осталось от его желания разговаривать о жизни, политике и джихаде. Ненависть заполняла все его существо, и мы стали ее единственным объектом.

Он сразу потребовал деньги.

– Где они? – заорал он.

Я отдала ему все, что нашлось в рюкзаке – двести одиннадцать долларов. Остальное лежало в гостиничном сейфе. У Найджела было с собой несколько монет и помятая сотка в кармане рубашки.

Сосчитав деньги, Али презрительно сморщился:

– И это все?

– Да, – сказала я.

– Я не верю, не верю, – повторял он с нарастающим гневом. – Как такое может быть?

Мы молчали.

– Где деньги? – снова спросил Али.

– В отеле. Мы все оставили там.

– Ваши паспорта. Давайте их мне.

– Они тоже в отеле.

Али, прищурившись, оглядел меня с ног до головы, будто принимал некое решение. Я потупилась, не зная, что лучше – покорность или вызов. Когда я отвела взгляд, он расхохотался, гнусно захрюкал. Потом вышел, посовещался во дворе с подельниками и вскоре вернулся.

Теперь Али схватил мой рюкзак, вытряхнул его на пол у двери, где было светлее, и принялся с презрительным выражением перебирать мои вещи. Фотоаппарат, блокнот, бутылки с водой. Он открыл мой бальзам для губ, долго вертел в руках расческу, рассматривая ее со всех сторон. Каждый предмет он брал очень осторожно, точно опасался, что тот взорвется. Ощупав и осмотрев все, он сморщился и покачал головой – вещи, которые я взяла с собой в дорогу, вызывали у него отвращение. Несколько раз он выбегал во двор, и когда возвращался, становился еще злее, словно где-то во дворе стоял резервуар с ненавистью, из которого он заряжался. Последний раз он вернулся и заорал:

– Вставай!

Его глаза чуть не выпрыгивали из глазниц.

Мы с Найджелом переглянулись. Я встала, чувствуя покалывание в спине и ногах, затекших от долгого сидения. Али указал на дверь.

На улице ослепительно сияло солнце. Мы пересекли двор и остановились у другой закрытой двери. Вверх вели три ступеньки. Али распахнул дверь и жестом велел мне входить. Я на секунду замешкалась, и его кулак тяжело ткнул меня в спину.

– Ты хочешь, чтобы я тебя убил?

Я, спотыкаясь, поднялась по ступеням.

Комната, куда мы вошли, была тесная и темная. У одной стены стояла металлическая койка. Жаркий воздух был недвижим. Али захлопнул дверь.

– Пожалуйста, – попросила я дрожащим голосом, – не делайте этого. – В полумраке я нашла его глаза и продолжала говорить: – Прошу вас, вы же мусульманин. Мусульмане самые добрые люди на земле. Вы знаете, это против законов ислама…

Когда мы ехали сюда в тесной машине, сдавленные, как селедки в бочке, я думала, что вряд ли дальше будет хуже, но я сильно ошибалась.

Если Али и слышал меня, то виду не подал. Он протянул руку и сорвал с меня хиджаб. Когда я попыталась закрыться, он ударил меня по голове. От удивления я вскрикнула.

– Ты хочешь, чтобы я тебя убил? – повторил он, толкая меня к стене.

На подоконнике лежали такие же толстые книги, как и в нашей каморке, – и тут Коран.

Я почувствовала, как жадные пальцы Али лезут мне под футболку, мнут под бюстгальтером грудь. Он хрипло и прерывисто дышал. Я закрыла глаза, чтобы не видеть его лица. Затем свободной рукой он расстегнул мне джинсы, толстым пальцем пощупал между ног и быстро отдернул руку. Отвращение, дурнота поползли вверх по ребрам. Не волнуйся, с тобой ничего не случится. Разве не так говорил Ахмед? Я судорожно всхлипывала, с чувством, что в горло мне забили деревянный кол.

– Это плохо, – прохрипела я, – ты плохой мусульманин.

Он снова толкнул меня, на этот раз к двери.

– Ты думаешь, мне это надо? – сказал он, в гневе выплевывая слова. – У меня две жены. Ты уродливая, грязная женщина. – Он поднял с пола автомат и жестом велел мне одеваться. Он вел себя так, будто это я обидела его, оскорбила его честь, а не наоборот. – Я искал деньги, только деньги.

Дрожащими руками я запахнула абайю, впервые радуясь тому, что она закрывает меня с головы до ног, завязала на голове платок.

– Нет проблем, ноу проблем. – Я ненавижу эти слова, но они вырвались у меня помимо воли.

Он велел мне замолчать и отвел обратно в комнату, где сидел Найджел – на полу, в грязном сумеречном свете. Увидев его, я почувствовала, что слезы снова хлынули из глаз. На лице Найджела была полная безысходность – отражение той, что он видел на моем лице.

Прежде чем выйти, Али погрозил мне пальцем.

– Проблема – это ты, – сказал он.

Я и Найджел были уверены, что за стеной находится школа. До нас долетали детские голоса, порой целый хор детских голосов. Мы слышали, как они играют во дворе и смеются. Поскольку повсюду валялся Коран, мы предполагали, что наш сарай стоит на территории медресе, мусульманской религиозной школы. Однако пол в каждой комнате, где мы бывали, был усыпан проводами, батарейками, какими-то трубками, и это подсказывало, что тут моджахеддины изготавливают бомбы.

Хуже всего была неизвестность. Мы понятия не имели, где находимся. Где-то к западу от Могадишо. Мы слишком долго ехали по голой пустыне, напрочь лишенной ориентиров, чтобы хоть что-то запомнить. По пути нам тогда встретились два погонщика верблюдов и один грузовик с боевиками. Здесь не ездили машины, не летали самолеты, лишь изредка громко трещала жесть на крыше, лопаясь от жары под палящим солнцем. У меня было чувство, что мы сидим в коробке внутри другой коробки, изолированные от всего, что мы когда-либо знали.