Скандинав (СИ) - Валерий Александрович Гуров

— Ну? Есть что сказать в свое оправдание? — поторапливает его Доброжир.

Толпа продолжает гудеть. Мирослав трясет головой, испуганно озирается. Судя по настрою селян, я на месте близнеца тоже ничего хорошего бы не ждал, тем более будь за мной грешок в виде грибоедства. Да и без оного, имхо добра от дреговичей все равно ждать не приходится. Люди на площади собрались злые и голодные… как понимаю, что от пуза сегодня кормили далеко не всех. Мой полный горшок грибной похлебки с мясистыми грибами — это скорее исключение из правил и обхаживание меня со стороны головы. Другим дреговичами «из простых», с которыми у Доброжира нет общих интересов, наверняка досталось по четвертинке от четвертинки гриба в лучшем случае. А судя по злым рожам, вовсе похлёбку голую ели. Поэтому собравшиеся на площади дреговичи очень даже не прочь своё зло на ком-нибудь сорвать и выместить. Мирослав как нельзя кстати под кандидатуру местного козла отпущения подходит.

Может вмешаться? Задумываюсь. Оцениваю обстановку. В итоге решаю, что не стоит пока. Не то чтобы предпосылок нет (близнеца то если разобраться уже к нечистой силе причислили, а там ответственностью за грибоедство не отделаешься, это уже другого порядка разговор), но Мирославу прямая опасность пока что не грозит. Люди из толпы руки не распускают, радикальных действий не предпринимают, и к суду Линча переходить не спешат. Поэтому понаблюдаю еще за тем, как будет развиваться ситуация и если надо — обязательно вмешаюсь. А пока буду надеяться, что Доброжир или князь с дружинниками не допустят в селение самосуда, тем более я вроде как голос отдать пришел, что подразумевает какую никакую, но процедуру судопроизводства. Заодно посмотрим насколько в 9 веке суд честен и гуманен по отношению к людям и как вообще его тут вершат. Правда немного смущает, что у этих сельских злюк тоже есть такое же право голоса, как у меня…

Ладно отвлёкся, пока я тут рассуждал Доброжир продолжает вещать, обращаясь к Мирославу.

— Вот так люди добрые, этот, который себя Мирославом называет, за торгового человека выдает из Ладоги, — от тычет в близнеца пальцем, но теперь уже не дотрагивается. — Он по земельке нашей ходил и губы последние подъедал, вырасти им не дал, как следует!

— Из наших последних запасов? — взволнованно, с придыханием доносится из толпы.

— Они самые, сожрал, паршивец, — уверяет все это время молчавший князь. — Я его застал, когда он последние губы срывал и в рот сырыми запихивал!

Я обращаю внимание, как князь отошел подальше от Мирослава, когда о нечистой силе начали болтать. Руку на оружие положил — мало ли сейчас близнец в нечистого обратится.

— Они самые, губы из последних, — повторяет голова, испуская тяжелый вдох полный разочарования. — Вот наш князь с доблестными дружинниками его собаку за ухо схватил и к нам в селение на лобное место приволок, чтобы мы уже все вместе разобрались, что с пакостником делать.

— Не человек это!

— Как есть!

— Может это леший проказничает…

Лихо тут народ определяет кто есть кто и потянуло же Мирослава за язык про упирема сболтнуть — такую наводочку дреговичам организовал. Считай сам себя близнец в лужу на жопу усадил. Вот же дурак. Впрочем, в глубине души я верю, что Доброжир, как мужик, который не только голова, но и с головой, сейчас снимет эти дурацкие предположения селян про лешего и нелепые «проказы» нечистой силы. Но к моему удивлению Доброжир на полном серьезе задвигает:

— Вот и я у себя спрашиваю — человек ли тот, кто себя Мирославом называет? Был бы человек, так последнее и чужое у людей на грани голода не ел. А этот не леший даже…

— А кто?

— Кто такой будешь нечистый?

— Признавайся!

— Зачем к нам в лес пришёл?

Я сам невольно по-тихоньку втягиваю голову в плечи от сыплющихся на Мирослава обвинений и дурацких вопросов. И главное Доброжир все это подначивает и раскручивает, по серьезке верит что ли? Но главный вопрос звучит от того самого сельского мужичка, который ранее первым обвинил Мирослава в нечистости. Низкорослый крепко сбитый брюнет с паклей волос на голове и фингалом под правым глазом, даже шагнул в центр круга, выкрикивая.

— Это из-за него у нас урожай не случился!

— Во-о-о! — Доброжир, заслышав эти слова поднимает руку с вытянутым верхним пальцем. — А вы меня, голову своего в неурожае обвиняли! Я же говорил, что нет в неурожаем моей вины!

— Какой там тебя!

— Никто тебе не винил Доброжир!

— Здесь без нечистой силы не обошлось, теперь мы это понимаем.

Я наблюдаю за стремительно развивающимися событиями с широко раскрытыми глазами, малость оторопев от нового неожиданного поворота — неплохо так дреговичи все с ног на голову перевернули. Еще чуть-чуть и вовсе выяснится, что перед ними сам черт из табакерки вылез, а не перепуганный и обессиленный Мирослав, который то на ногах едва держится. И Доброжир… ну даёт — лихо и мастерски в свою пользу ситуацию разворачивает. Если селяне действительно обвиняли в неурожае своего голову (чего я признаться не знал), то у Доброжира появился крайне удачный повод съехать от вменяемой ему ответственности. Похоже, что «съезжать от ответственности» чиновники умели еще в девятом веке, это способность переходило из столетия в столетие, по-другому и не скажу. По крайней мере, в «нечистое» происхождение Мирослава голова уцепился обеими руками и теперь станет разыгрывать партию до конца. Мирослав теперь — как соломинка, за которую он хочет ухватиться.

Что сельчане — им только повод дай. Дреговичи тут же начинают набрасывать новые варианты происхождения Мирослава, перебирая вслух различных представителей нечистой силы.

— Вурдалак он! — кричит один.

— Водяной! — уверяет второй.

— Да это ведьма, зуб даю, — прилетает третье утверждение, еще более оригинальное, чем два остальных.

— Во-о-о! — Доброжир снова поднимает руку с указательным пальцем, а заодно пресекает волнения и призывая собравшихся замолчать. — Давайте ка мои дорогие селяне не будем шуметь, а у него самого все спросим! Прошу тишины!

Когда возгласы в толпе постепенно стихают, голова обращается к близнецу снова, щурясь на один глаз, смотря на Мирослава тем взглядом, с которым я успел хорошо познакомиться. Когда Доброжир смотрит так — значит уцепился, жилу почувствовал.

— Может расскажешь, кхе… Мирослав, так сказать… как тебе губы наши есть удосужилось? — спрашивает, намеренно запинаясь на имени близнеца. — Или кто тебя на это удосужил? Кто подтолкнул?

У самого Мирослава глаза навыкат от таких вот гипотез. Если он сперва голову в плечи втягивал, то теперь места себе не находит. Раньше то ему грибоедство вменяли, а тут черт пойми что вырисовывается. Я теперь и сам понимаю,