Фантом памяти - Александра Маринина

- Вы имеете в виду Марию? Разумеется. Она рада всякому гостю, ее двери открыты для всех. Можете смело идти. Да, кстати, там у нее Эспера, скажите девочке, что я испекла печенье, пусть придет и возьмет блюдо для Марии.

- Я могу сам отнести, - с готовностью предложил я. - Зачем же гонять Эсперу, если я все равно иду туда.

Анна равнодушно кивнула, легко поднялась и исчезла в доме. Пока она ходила за печеньем, мужчина буквально испепелял меня взглядом. Мне не понравились его глаза. Не знаю, почему, но что-то в них было такое... Словно ему уже в этой жизни ничего не нужно, кроме Анны, и ради обладания ею он готов на все: на преступление, на муки, даже на смерть. Я с трудом удержался, чтобы не поежиться под этим исполненным страдания взглядом.

- Вот, возьмите, - Анна передала мне красивое старинное блюдо, на котором высилась внушительная гора печенья, источавшего запах корицы, ванили и чего-то еще, мне не известного, но вкусного.

Ее пальцы коснулись моих, и я снова, как и накануне, поразился тому, какие они холодные. Просто ледяные. А ведь солнце палило вовсю...

С подносом в руках я обогнул дом и поднялся на крыльцо, в точности такое же, как у Анны. Такой же была и передняя, и лестница на второй этаж, и расположение дверей, ведущих в гостиную и кухню. Но на этом сходство заканчивалось.

- Можно войти? - громко спросил я. - Я принес вам печенье от Анны.

- Не нужно кричать, - послышался совсем рядом негромкий голос, Эспера уснула, я не хочу ее будить. Заходите.

Голос раздавался справа, из гостиной, где, как мне вначале показалось, никого не было. Но я ошибался. В самой глубине комнаты в старинном кресле сидела очень старая женщина. Абсолютно высохшая, до песочной хрупкости. Белоснежные волосы делают морщинистое лицо еще более темным, почти коричневым. Ярко-красные брюки и сочно-зеленая блузка с вычурным бантом. Пальцы лежащих на подлокотниках кресла рук унизаны кольцами и перстнями. Я был готов увидеть любую "Марию, старую каргу, которая живет уже миллион лет и все никак не помрет", но только не такую.

Поставив блюдо с печеньем на первую же подвернувшуюся поверхность (кажется, это был комод), я в нерешительности остановился. Женщина поднялась мне навстречу, и в ее движениях я не заметил старческой скованности или неловкости, хотя, если судить по морщинам, ей действительно очень много лет. Наверное, девяносто. А одета, словно ей двадцать три. Впрочем, такое нередко встречается среди пожилых дам, пытающихся остановить неумолимое увеличение возраста.

- Я - Мария, - она протянула мне руку, которую я хотел осторожно пожать, боясь раздавить безжизненную кисть.

Но ее пожатие оказалось неожиданно сильным, а руки - теплыми и вовсе не безжизненными.

- А вы - наш новый приезжий, известный композитор, - продолжала она с улыбкой, - мне Эспера про вас рассказала. Так что можете не представляться. Хотите чаю?

- Хочу. Если это вас не затруднит.

- Затруднит? - она тихонько рассмеялась. - Меня ничто не может затруднить. Вас смущает мой возраст, вы думаете, что я - старая, немощная развалина? Это иллюзия. Причем самая опасная из всех иллюзий.

- Почему? - удивился я.

- Потому что люди, глядя на мои морщины и мой отталкивающий вид, думают, что со мной можно не считаться. Что меня можно списать со счетов, что мною можно пренебрегать, что я уже ничего не могу. Это очень пагубное заблуждение. Я могу все. Я могу даже то, чего вы и представить себе не можете, - она сверкнула карими глазами и снова рассмеялась, на этот раз лукаво, но по-прежнему тихо. - Давайте выйдем на крыльцо, я принесу чай туда.

Она бросила взгляд на диван, стоящий перед окном, и только тут я заметил Эсперу. Девочка спала, свернувшись калачиком и заботливо укрытая зеленым клетчатым пледом. Внезапно я осознал, что старуха настолько приковала к себе мое внимание, что я не замечал ничего, кроме нее самой. Ни дорогой антикварной мебели, ни великолепных картин в позолоченных рамах на стенах, ни изысканных бронзовых светильников, ни пушистого ковра на полу. Такой ковер стоит немыслимых денег, я это точно знал, потому что моя драгоценная супруга уже три года выедала мне печень требованиями купить нечто подобное, только подешевле.

Как, однако, странно! В одном и том же доме живут бок о бок стесненная материально Анна с четырьмя детьми и невероятно богатая старуха. Неужели Мария не может купить собственный дом, красивый и удобный, соответствующий ее немалому состоянию?

Я так и не понял, что же это такое я пишу вместо романа о коррумпированной милиции, но текст шел на удивление легко, и что немаловажно, работа над ним доставляла мне огромное удовольствие. Я даже сумел успокоиться и, когда подошло время обеда, решил не прятаться от подосланной шпионки Мимозы, а встретить опасность лицом к лицу.

Собственно говоря, опасности-то никакой не было. Когда я сел за стол, Мимоза с аппетитом поедала салат и слушала Павла Петровича, который с важным видом вещал, разъясняя очередную бессмертную истину. Против ожидания, она даже не спросила меня, почему я не пришел в бассейн, как обещал. Поскольку стараниями эмоциональной болтушки Куколки история с выбитой дверью и транспортировкой необъятного Лопарева стала достоянием общественности, весь обед был посвящен обсуждению этого события. Чертополох преувеличенно восхищался моей физической мощью, а Мимоза говорила, что ничуть не удивлена, ведь я усердно работаю над своей физической формой и только слепой может не заметить, что я стал стройнее и сильнее. Короче, оба в течение получаса старательно лили бальзам на мою душу. Мой обостренный подозрениями ум тревожно выискивал в словах Мимозы признаки повышенного интереса или необъяснимой информированности о моей жизни, но в этот раз ничего такого я не заметил. Все было как обычно. Неприятные или неинтересные мне темы Елена не затрагивала, и если раньше я расценивал это как необыкновенную душевную чуткость или признак потрясающего сходства наших умов, то теперь находил совсем другое объяснение. Однако больше свои подозрения мне подпитать было нечем.

- Леночка, а вы лицемерка, - заметил я, приканчивая телятину с тушеными овощами. - Не далее как сегодня утром в тренажерном зале вы утверждали, что каждый человек имеет право быть таким, каков он есть, а если он подлаживается под вкусы и мнения окружающих, чтобы им понравиться, то предает собственную личность, уникальную и неповторимую. Я правильно воспроизвел вашу мысль, ничего не исказил?

Улыбка на лице Мимозы погасла, она с тревогой глянула на Чертополоха Петровича, и я понял, что она угадала мои намерения. Ах ты прозорливая моя!

- Да, верно, - едва слышно подтвердила она.

- Тогда почему вы так внимательно и терпеливо выслушиваете ту критику, которую наш уважаемый Павел Петрович регулярно обрушивает на все и всех, а? Я - понятно, я человек старой закалки, ментальный ретроград, приученный к тому, что к мнению окружающих, особенно старших, необходимо прислушиваться и следовать их указаниям. Но вы-то, вы, с таким свободным умом и такими неординарными суждениями, почему молчите и не возражаете? Почему подделываетесь под вкусы Павла Петровича и позволяете ему навязывать свое мнение?

Чертополох, кажется, забыл, что нужно дожевать находящийся во рту кусок. И сказать ничего не может, и проглотить не может. Глаза вытаращил, лицо беспомощное. Бедняга, ему, наверное, никогда не приходилось слышать такое в свой адрес. Он-то думал, что делает благое дело, учит нас, несмышленышей, уму-разуму, а оказалось, что это воспринимается как назойливое навязывание его мнения.

Елена растерянно молчала, и по ее глазам я видел, что она даже не пытается найти какой-то логичный или хотя бы остроумный ответ. Она приготовилась к казни, как отданная на заклание овца. И тут я сам себя в очередной раз удивил. Ведь еще минуту назад я был готов, что называется, размазать Мимозу по стенке - и неожиданно решил протянуть ей руку помощи и помиловать поверженного врага.

- Молчите, милая Елена? - с наигранной суровостью продолжил я. Так я вам скажу, почему вы так себя ведете. Вы подлаживаетесь под Павла Петровича, потому что хотите ему понравиться. Со мной вы ведете себя совсем иначе, потому что вы равнодушны ко мне, я для вас - пшик, пустое место. Мне вы понравиться не стремитесь. А все почему? Да потому, что вы влюблены! Да-да, не отпирайтесь, я давно наблюдаю за вами и пришел к неутешительному выводу, что мои надежды рассыпаются в прах. Мои чувства к вам безответны. Вы предпочли Павла Петровича. Увы! Я отхожу в сторону и уступаю место более счастливому сопернику.

Чертополоху наконец удалось сглотнуть, он судорожно запил кусок мяса яблочным соком и протестующе замахал руками, отгоняя от себя такие чудовищные домыслы. Елена хохотала до слез, я тоже развеселился, и мы вдвоем принялись допекать окончательно смутившегося Ежовича, который так и не понял, что же на самом деле произошло.