Самопознание шута - Юрий Калмыков

Не знаю, что она могла понять. Ребята называют это слабым самоубийством. Те, кто здесь живет, понимают, что смерть одного человека никак не равна смерти другого человека.

– Пропустите нас! – Толстая волевая женщина решительно шла через толпу и вела с собой девочку лет восьми и мальчика лет пяти.

Шум мгновенно стих, и толпа молча расступилась. Я сразу узнал её, и моё сердце замерло. Просто замерло, и мне кажется, что оно и не билось в то время.

– Куда ж вы детей-то ведёте?! Вы же мать! – воскликнула какая-то женщина с ребёнком.

– А вот это не твоё дело! – огрызнулась та.

У белой черты дорогу ей преградили полицейские:

– Согласно закону…

– Да, я знаю! – она перешла белую черту, оставив детей с полицейскими.

Молодой обаятельный лейтенант присел перед детьми на корточки и тихо о чём-то расспрашивал.

– Да, это наша мама.

– Да, мы её любим.

– Папа был моряком, он утонул в море, – слышались детские голоса в тишине, нарушаемой только шумом моря и стрёкотом двух телекамер.

– Я с мамой!

– Я с мамой!

Дети перешли белую черту. Теперь они стояли рядом с белой трибуной. Дети прижались к матери, и она положила им руки на плечи.

– А теперь объясните нам, пожалуйста: чем вы все лучше нас? Я работала всю жизнь, без единого проблеска чего-то хорошего, мы питаемся отбросами, я ни разу не смогла сшить для дочери новое платье…

Это была обычная история об ужасающей нищете и беспросветной тупой работе. Но, наверно, не совсем обычная. Эта девочка училась в нашем классе. Мы друг друга всегда замечали. Мы иногда разговаривали, как обычно, как все. Мне казалось, она чувствует мой взгляд. Иногда она поворачивалась и сразу смотрела мне в глаза. И, когда она на меня начинала смотреть, я как бы невзначай поворачивался, мы кивали друг другу и улыбались. Уже позже, став взрослым, я понял, что так смотреть друг на друга означает больше чем просто симпатию.

Действительно, платье у неё было из выцветшей ткани, и видно было, что оно переделано из взрослого платья. Я замечал, как она в этом платье собирала хворост для погребальных печей. Наши ребята этим не занимались – за это совсем уж мало платят.

Двое солидных мужчин стояли в стороне ото всех, прямо надо мной, загораживая мне солнце.

– Очень скверная история! Эту женщину надо бы как-то очернить, очень плохо, что на неё у вас ничего нет – жирная свинья этим воспользуется! Вон он, уже бежит!

«Жирная свинья» уже подходил к микрофону с кипой бумаг в руке:

– Я не могу без слёз и содрогания смотреть на это! Моё сердце не железное! Но я должен смотреть – вот результат политики нашего мэра!

– Зря старается! До выборов ещё год – через год о них все забудут! – сказал мужчина, стоящий возле меня.

Они ошибались.

Я смотрел на свою одноклассницу. Она смотрела немного в сторону и, казалось, меня не замечала. Я ведь тоже на неё не всё время смотрел. Прибежали девочки из нашего класса, взволнованно говорили о ней, но уже немного, как о посторонней. Белая черта сильно действует на людей.

– У вас даже нет правдивых богов! – говорила её мать. – Ваши лживые боги, как и политики, придумывают законы для других, а сами им никогда не следуют. Разве это боги?!

Обстановка вокруг скалы накалялась, сбегался народ.

– Я никогда не хитрила ради собственной выгоды – это противно моему духу! А что делаете вы? Я насквозь вижу все ваши хитрости и хитрости тех, кто хитрее вас. На что вы размениваете свой дух?! И те, кого вы считаете героями, – вовсе не герои, а всего лишь жалкие наглецы! Поклоняйтесь и дальше деньгам и пиратам! Дух покидает эту землю!

Пиратство на море в то время было разрешено. Закон запрещал преследовать пиратов, сошедших на берег, в порту их корабли с чёрными флагами находились под охраной закона о пиратской неприкосновенности. Нельзя было даже вслух назвать пирата пиратом, если это не было доказано правительственному суду и подтверждено судьёй. Для такого доказательства требовался протокол, составленный и подписанный тремя добропорядочными гражданами в присутствии пирата, личность которого установлена, непосредственно во время совершения им убийства или разбойного нападения на корабле, взятом пиратами на абордаж.

Один рыжий парень из старшего класса, разговаривая со своим другом, слишком громко назвал пиратом человека, сходящего с пиратского корабля. Но тот оказался видным сенатором и заявил о своих правах. Вместо обычного для такого случая подзатыльника рыжего выпороли перед всей школой два солдата.

Я подошёл ближе. По её щеке текла слеза, но она не обращала на это внимания. Мне казалось, что вот-вот что-то произойдёт, что-то из ряда вон выходящее, и они не прыгнут. Это невозможно!

– Мы честнее вас и ваших богов! – сказала напоследок её мать.

И они прыгнули. До этого момента я представлял себе мир как-то иначе, в моём прежнем мире такого произойти не могло. Все мудрые боги, о которых мне с детства твердили, оказались тупыми, равнодушными животными, и ночью, когда сторожа собираются на берегу у костров, прокравшись в школу, я разбил статую главного бога.

После сильного самоубийства над скалой всякий раз нависает какая-то тяжесть, и обычно в этот день, а иногда и в несколько последующих никто больше не заходит за белую черту. Может быть, потому, что слабые по духу самоубийства, совершаемые по ничтожному поводу, никого не могут впечатлить.

Все ждали непонятно чего, но ясно было, что люди просто так теперь не разойдутся. Пришёл пожилой чиновник из мэрии с трясущимися щеками. Пришёл, чтобы успокаивать народ. Было ему от чего трястись! Он как будто зажигал спички над бочкой с порохом. Неверно сказанные слова в таких случаях выливаются в беспорядки, бунты, смену власти, влекут за собой длинную цепь убийств.

Уже был избит «жирная свинья», просто чтобы не мешался – он был тупым и не чувствовал того, что чувствовали все: «Истина есть! Можно жить совсем по-другому!» И в этом проблеске все видели кошмарный гнёт бессмысленной жизни и наполнялись ненавистью к тому бездарному цинизму, который заставляет людей каждый день возвращаться к своим малоприятным делам. Мне казалось, что я в жизни всё понял, как будто я тоже прыгнул вместе с ними.

Чиновник был обречён. Меня позвали домой. В тот день жгли пиратские корабли, и ещё месяц, пока шли беспорядки, скала пустовала. Потом всё пошло своим чередом.

– Пропустите меня, пожалуйста, я тоже самоубийца, – старушка в большой соломенной шляпе неверной походкой шла к белой черте.

Перед ней охотно расступались, но она не собиралась пересекать белую черту, а пошла к нижней трибуне.

Есть две трибуны: верхняя – за белой чертой и та, что пониже, – перед белой чертой. Нижнюю называют трибуной попрошаек.

Старушка сначала просто порыдала, потом заголосила:

– Дом у меня сгорел, со всем добром! Всю жизнь копила, наживала – и нет ничего! Что делать на старости лет, не знаю! Хоть в пропасть прыгай! Ничего мне больше не остаётся!

Старушке сочувственно поддакивали, давали деньги и советы, показывали пальцами на сгоревший дом, находящийся высоко на холме. Пришёл чиновник из префектуры, и старушку куда-то увели, пообещав уладить вопрос.

Вот человек, который потерял всю свою семью:

– Ничего мне больше не надо. Моя жизнь опустела. К чему мне такая жизнь?! Я же человек, а не животное!

Штатный психолог нехотя вступает с ним в диалог. Мы знаем, о чём он с ним будет говорить, выучили уже наизусть – неинтересно! И мы шли послушать философа-парикмахера. Он всегда ходил со складным табуретом и стриг прямо здесь. Я и сейчас как будто слышу его голос:

– Подожди! Ты не готов к смерти! Куда ты спешишь? Ты боишься, что у тебя отнимут твою смерть? Почему бы не отнестись к ней с уважением?! У тебя нет ничего, кроме твоей смерти, – так предстань перед ней в лучшем виде! Можно не любить жизнь и презирать богов, но стоит ли пренебрегать своей смертью?! Смерть не исправит того, что ты должен исправить сам! Подари ей хотя бы что-нибудь совершенное – пусть это будет причёска, которую я сделаю!

Он никогда никого не отговаривал от прыжка в пропасть – он учил людей «правильной смерти».

– Если ты тревожишься здесь, – говорил он, – то там тебя ждёт тревожность в чистом виде, без конца и без края, от которой негде скрыться и не с кем её разделить! Мертвые не знают покоя, поэтому они возвращаются вновь к своим брошенным делам и тревогам.

– Разумом-то я понимаю, что не нужно тревожиться…

– Твой разум, как воин-наёмник, предаст тебя, если увидит, что ты слаб. Он не будет сражаться с твоей тревожностью! А если ему бросить кость надежды – он впадёт в другую крайность и завиляет хвостом. Подлый пёс – пёс-предатель!

Вокруг него всё время собирались люди, некоторые приходили издалека, чтобы его о чём-нибудь спросить или просто послушать его.

– Где находится вечность?