Сумерки Бога, или Кухонные астронавты - Константин Александрович Образцов

то с оговорками. А если так, если нет на самом деле у вас никакой морали, и нравственных принципов нет, и согласны, что других можно бы подсократить, да только не вас – тогда и не обижайтесь. Тут дело как с продажей души: всяк не прочь продать бы, и подороже, да не у каждого купят, потому как нечего покупать.

Так или иначе, но движимые ненавистью друг к другу несчастные, разобщенные, злые и больные создания сами проголосовали за сокращение населения, когда им пообещали, что под бульдозеры пустят не всех, а только какие-то маргинальные группы типа насильников, убийц или наркоманов со стажем. После этого важно было двигаться быстро, чтобы реальность регулярно превосходила ожидания, это парализует сознание – особенно если сознание так себе и воображения нет – и не дает реально оценить будущие перспективы. Мозг все время восклицает: «Не может быть!», и так до самого конца. Человек – такое существо, что надеется до последнего вздоха, даже когда уже плетется в колонне по пятьсот человек под конвоем из БТР куда-то в пустошь, вместе с усталой женой, которая по привычке не забыла накраситься, с колясками Peg Perego, с детишками в комбинезончиках Reima, с чемоданами на колесиках, хранящими следы наклеек из аэропортов Турции и Египта, с сумками, с которыми таскались на фитнесс, с остатками прежней жизни, которой уже не суждено возродиться, – но все равно продолжает верить, что это их просто переселяют, и все снова наладится, и он вечером усядется со смартфоном в руках, чтобы поглядеть Телеграм. Благодаря силе надежды мы и сварили эту лягушку в котле, конечно, не без некоторых трудностей, когда приходилось по обстоятельствам увеличивать темп реализации проекта выше скорости привыкания. Тогда на помощь призваны были продажные пропагандисты; им намекнули, не обещая прямо, на неприкосновенность и спокойную жизнь, и они вправду поверили, что получат в награду виртуальную «двушку на Мальдивах». Ничего подобного, разумеется, им не досталось, и они отправились следом за остальными, едва только в них кончилась надобность, потому что как можно иметь дело с беспринципными личностями, кто поступается собственной совестью? Я, к примеру, не хотел бы этаких соседей по даче.

На завершающей стадии, когда людей сократили настолько, что исчезла реально оцениваемая опасность массового мятежа, церемониться перестали вовсе и в дело вступили военные. От них, кстати, тоже потом избавились, чтобы, знаете ли, портянками своими тут не воняли. Хваленая армейская выучка – это, прежде всего, умение становиться не-человеком, когда нужно исполнить бесчеловечный приказ. Что за польза в силовике, если он не может без колебаний убить вопреки закону и совести по приказу начальства? Они всерьез полагали, что в них всегда будет нужда, не сумев только сообразить, что необходимости в бессовестных исполнителях и опасных психопатах, которым удовольствие доставляет мучить и убивать, не может быть в обществе, свободном от войн и преступности. Вы же не храните бережно, на почетном месте грязную тряпку, которой только что вытерли нечистоты, особенно, если избавились от таких нечистот раз и навсегда. Но на последнем этапе Великого Перехода военные сыграли важную роль: блокировали заброшенные города с отключенными коммуникациями, куда свозили на ликвидацию последние группы людей, и ждали, пока они сами умрут от холода, голода, отсутствия иммунитета и критических изменений в геноме, без всякой жалости расстреливая тех, кто в отчаянии пытался бежать. Я не знаю, какими были последние дни и часы этих несчастных; может быть, среди них была и пятилетняя девочка, что, замерзая, била себя в грудь кулачком и молилась, чтобы они с папой и мамой снова вернулись домой. Я этого не знаю и не хочу знать; вы же не ходите на экскурсию к бойне, хотя и едите барашка? Потому что барашек хорошенький, его станет жалко, и вы заберете его домой, но он вырастет бодливым, тупым и испортит лужайку. К счастью, у вас есть великолепная и завидная возможность с удовольствием съесть каре ягненка, и не видеть при этом не только барашка, но и неприятного грубого мясника.

И вот вам еще к дилемме о детских слезах. Кабы мы семьдесят лет назад не сделали этого, не отправили разом в небытие почти шесть миллиардов агрессивных, бедных, неумных, примитивных, несносных людей, не вытравили их целыми семьями, так жили бы сейчас по-другому. Сидели бы в жилой капсуле два на два метра с восстановленным воздухом, ограниченным содержанием кислорода, с лимитом воды в пятнадцать литров на день, питательными батончиками из тараканов, и в штанах, которые раз в год выдают, а за окном отравленная атмосфера, преступность, железо и мрак с кислотным дождем. Или лучше все-таки кристальный воздух, реки, из которых можно пить пригоршнями, дома среди зеленых холмов; сидеть на террасе и беседовать про Достоевского под самовар и малину в сливках, в приличном обществе, и не закрывать на ночь двери, и совсем не бояться прогуливаться ночами ни в городе, не по лесным тропкам; знать, что каждый встречный – приятный и дружелюбный человек, и не беспокоиться, отпуская детей без присмотра? И все это ценой существования таких людей, от которых вы и сами сейчас стараетесь держаться подальше. К тому же, они ведь толком даже не жили: так, проводили жизнь, словно в ожидании на вокзале, где главное – устроиться поудобнее и кое-как убить время, пока не подошел поезд, без толка, без пользы, не в силах и сами ответить, в чем смысл их жизни, которую получили, как дар, да так и не придумали, как его применить. Еще и жаловались постоянно: на понедельники, на ранние пробуждения к нелюбимой работе, на начальство, жен, мужей, погоду, усталость, радуясь только выходным и коротким неделям отпуска, в которые жадно старались ухватить побольше сомнительных удовольствий, будто голодные беспризорники, забежавшие в кондитерский магазин. Зачем вообще нужна такая жизнь?

Ну и в конце концов, предки же были не звери! Да и не дураки. На Земле сейчас живет два миллиарда – вдумайтесь, целых два, как в 1930 году! Это две тысячи миллионов! Достаточно, чтобы не просто сохранить популяцию, но и то лучшее, что было в нашей истории и культуре. И чтобы не опустели и не вымерли города – ну, не все, конечно: от того, что вымрет какой-нибудь Северосумск человечество потеряет немного, а вот Москва, Петербург, Киев, Лондон, Токио, Нью-Йорк, Копенгаген, Прага – все живут, цветут, именно как настоящие города, каждый со своим колоритом, а не как ужасающие бетонные гетто, куда напихали миллионы сомнительного качества людей. Знаете, сколько, к примеру, жило в Петербурге в начале 20 века? В период его высшего культурного расцвета?