Преднозначение - Николай Ярославцев

Бэру тоже скоро наскучило  это зрелище, или вспомнил однажды, что он не кто – нибудь, не дворовая шавка, а грозный хозяин леса, встал и подался к опушке, предупредив из приличия его ворчанием. 

У врана терпения оказалось больше, но и он спустя день после ухода бэра, слетел с плеча и скрылся там же, где накануне пропал и бэр. А вернулся только поздним вечером, пробравшись в избу через открытое волоковое оконце к изумлению Радогора. А утром тем же путем исчез снова.

-И то верно. – Решил Радогор. - Что им в граде делать, вольным тварям? И куда их потом? Не в клетку же? И не на цепь. Долго ли до неприятностей?  То мальчонка глупый из озорства камнем или палкой запустит. Или перепугает кого. В городе что ни день новые люди. Лодия ушла, лодия пришла. И возами везут, везут, везут…

Радогор, - Как то, глядя на его меч хмурым, не любезным взглядом, посоветовал Ратимир. – Ты бы меньше показывался в городе. Говорил я уже тебе… так и тянет он к себе взгляды. Больших денег стоит такой меч, даже без всяких тайн. Народ же в городе всякий бывает.

Радогор вздернул брови.

-Прятаться мне что ли сейчас всю жизнь?

То, что народ в городе всякий бывает  он сам знал, и сам видел. Торжище, о каких прежде и понятия не имел и народу тьмы всякого, видел. Как - то и вовсе встретил таких, в которых и людей признать трудно. Телом широки. Лица красные. То ли на солнце обгорели, то ли зимней стужей и ветром студеным обожжены. Про лица сам угадал потому, как шерстью обросли до самых бровей. Волосы на голове от рождения не стрижены и не чесаны. Одни глаза светятся.  На головах шеломы круглые. А на шеломах рога бычьи торчат. Доспех из толстой не гнущейся кожи. За спиной из – за пояса топор с двумя лезвиями. На поясе меч в ладонь шириной. По другую сторону боевой нож, чуть короче меча.  Идут безбоязненно, людей толкают, воев задирают и на женщин бесчинно глаза пялят.

Но прятаться?

Ратимир, шли вместе вечером на постоялый двор, поймал его удивленный взгляд и угрюмо пояснил.

-Из полночных стран. Море там студеное. Лед же и летом плавает по воде. Земля бесприютная и каменистая. Не родная.

-Чем живут тогда?

-На морского зверя охотятся. Или в чужих землях дружинниками служат. Народ безбоязненный, своевольный и до всевозможных безобразий жаден. Одно слово – ярлы северные.

Ратимиру эти люди не понравились.

Еще меньше понравились они бэру. Окинул их Ягодка взглядом крохотных умных глазок и заворчал, разглядев на их плечах медвежьи, хорошо выделанные шкуры. И уж совсем рассердился, когда попалась ему на глаза медвежья морда, украшающая боевой шлем.

-Они не только медвежьи морды на головы вешают. И кабаньи любят туда же вешать, поверх шелома. Чтобы страхом сразу всех пронять до самых пят. И в бою им уподобляются, зверям то есть. Аж пена изо рта хлещет от злобы, до того звереют. И себя не помнят…  И лодии свои теми же харями украшают. А на реке или на море им лучше не попадаться. Верная смерть. Мы как-то попали на них, так еле ноги унесли.

Радогор, внимательно слушая его, оглянулся и сразу наткнулся на цепкий, колючий взгляд.

-Вот я тебе и говорю, Радогор, лучше бы тебе в городу не появляться от греха подальше. – Повторил Ратимир уже тверже, понимая, что вряд ли он его послушает. С норовом парень родился. И в силу свою верит. И на этих ярлов, не к ночи будь помянуты, еще захочет посмотреть.

А той же ночью Радогора сны одолели. И один другого гаже. До зверь неведомый за ним крался.  На зверином теле туловище птичья голова с изогнутым соколиным клювом. И тем клювом к его пяткам подбирался. Когтистые лапы землю выбрасывают на бегу. И глаза кровью залиты. И то ли клекочет, то ли рычит, но голос его  Ягодке не перекричать. А Радко бежит, бежит и убежать не может. И ноги не слушаются. Но не от страха. Будто бы кто – то наговоры наговаривает.  Потому, что кроме этого зверя  есть еще кто – то, чей глаз следит неотрывно за ним.

И тянется к нему жесткая, поросшая рыжим волосом, лапа, чтобы разодрать в клочья грудину в том месте. Где суматошно колотится  его сердце. А другая рука змеей ползет к, висящему над изголовьем, мечу.

Хочет проснуться Радогор и не может.

Закричать пытается, а вместо крика только рот разевает беззвучно.

Рука же дернулась и все – таки добралась до него.

-Радогор! очнись! – Зовет его кто – то. Голос далекий, еле различимый. Тонет в беспросветной темноте. – Да очнись же ты.

Собрался с силами и открыл глаза. И увидел, что над ним склонился Охлябя. Глаза округлились от испуга.

-Да, очнись же ты. – Теребит его парень. – Хорошо, что я один здесь сегодня ночую. Всех бы переполошил своим криком. Кричишь, будто режут.

А за Охлябей, над плечом глаза. Цепкие, колючие. Как те, что жгли его тогда, когда он с Ратимиром возвращался на постоялый двор.

Неуловимо быстрым движением поймал рукоять ножа и без замаха, над головой Охляби, запустил его прямо в эти немигающие завораживающие глаза. Но еще раньше его броска глаза пропали, как растаяли. А нож остановился в шаге от стены, повисел в воздухе и со стуком упал на пол.  Радогор метнулся за мечом, сжал рукоять в ладони и туда, за ножом, грубо отшвырнув Охлябю плечом. Камни в глазницах диковинного зверя зажглись неистовым огнем, как те глаза в которые целил он своим боевым ножом, выхватывая из темноты и Охлябю, и тот угол , до которого так и не долетел его нож.  Из угла дохнуло в лицо могильным холодом. Но никого нет. Пусто.

-Ошалел! – Снова взревел  Охлябя, поднимаясь с пола и почесывая ушибленное плечо. – А если бы я о лавку косицей бахнулся, и что? Рядом со старостой моститься? А я не староста. По мне на тризне бражничать не будут. Понимать надо!

Но Радогор его не слышал, хотя сам видел, что имел парень право на обиду. Распахнул ногой двери и скатился с низкого крыльца головой вперед, нырком. На тот случай, если надумают стрелой встретить. И сразу откатился в сторону. И огляделся.

Ни кого. И ни чего.

Только мертвящий зимний холод, даром, что на дворе летняя ночь. И с голым брюхом не замерзнешь

Уже без опаски вернулся в избу.

Зря не прислушался к Ратимиру.

Волшба! И сон волшба. И глаза она же, волшба. Черная волшба. Чернее не куда. Та, от которой его предостерегал дедко Вран.

Но зачем? Кому он нужен, безусый юнец? Или в самом деле не напрасно столько лет скрывал этот меч старый волхв под своей домовиной? А он, не подумав, по дикой глупости, явил  его всему свету и разбудил в чьей – то черной душе черную же зависть.

-Ты, что развоевался сегодня, Радогор? То во сне орал, как дикий зверь, как и бэру твоему не орать. То с мечом по городу бегаешь в чем мать родила. Блажишь на весь свет. И в меня ножом едва не угадал.